Театр

Дождь усиливался: капли глухо ударялись о шляпки зонтов, под которыми скрывалась, словно под щитами, толпа занятых людей. Среди них, пытаясь не угодить дорогими чёрными ботинками в лужу, шёл Карычевский. Он направлялся в большое мраморное здание театра, располагавшееся недалеко от центра культурной столицы. Целью его было приобрести пару билетов на какой-нибудь оперный спектакль и пригласить с собой Совуньеву — даму возраста Карычевского, с которой тот с удовольствием проводил свободное время. Мужчина, ступив под своды крыши «Театрального Дворца имени…», через пару минут снова появился на выходе у тяжёлых дубовых дверей, сжимая в перчатках два билета. Ноги сами несли его по давно знакомому пути, Карычевскому оставалось лишь перескакивать, как маленькому мальчику, с одного относительно сухого места на другое, каждый раз с тревогой поворачиваясь посмотреть, нет ли где грязных брызг на костюме. Наконец за поворотом, в самом конце переулка, показался дом, в котором проживала Совуньева. Мужчина, вздохнув с облегчением, ускорил шаг. Очертания здания становились все чётче за стеной проливного дождя, и вскоре Карычевский очутился в тёплом подъезде. Поздоровавшись с консьержем, он вызвал лифт и глянул в зеркало: поправил аккуратно прибранные чёрные волосы, затянул галстук и подмигнул сам себе. Можно подумать, будто он собирался на свидание, однако это было не так. Карычевский знал Совуньеву едва ли не с самого детства — они были слишком давно знакомы и чересчур близки, чтобы рассчитывать на другие, кроме дружеских, отношения. Поднявшись на нужный этаж и сразу обнаружив квартиру подруги, брюнет торопливо постучал в дверь. — Сейчас, сейчас! — послышался приглушённый женский голос, спустя несколько секунд — щелчок дверного замка, а затем показалась сама хозяйка, на вид лет пятидесяти, в домашнем халате. — О, голубушка, здравствуй! — Карычевский поцеловал даму в щёку. Уже готовый достать билеты из кармана своего пиджака, он вдруг заметил постороннего в квартире хорошей знакомой. — У тебя гости? — спросил мужчина со слабым напряжением в голосе. Совуньева обернулась и, громко кашлянув, явно желая привлечь внимание человека, увлёкшегося кроссвордом, ответила: — Можно сказать, это мой кавалер. Тот, с неохотой оторвавшись от журнала, приподнялся в кресле и помахал Карычевскому рукой. Брюнет, в свою очередь, кивнул ему, запихивая непригодившиеся бумажки глубже в карман. — Он, видимо, слишком занят, понимаешь ли, — женщина, усмехнувшись, развела руками. — Ну что же, понимаю, — Карычевский улыбнулся в ответ и сделал шаг в сторону лифта. — Я тут мимо проходил, к… Лосеву шёл, решил зайти поздороваться. До встречи. — Счастливо! — дверь захлопнулась. Карычевский глубоко вздохнул и спросил самого себя: «Так к кому я там направлялся?..». Лосев страдал от безделья: ел бутерброды с колбасой, лежал в кресле, лишь иногда поднимаясь с него за чаем, возвращался и снова лежал, влюблённо глядя на портреты великих учёных, развешенных по всей квартире. В мечтах он видел себя лауреатом всех существующих и несуществующих премий, но на деле попросту ленился заняться чем-нибудь, достойным хоть обычной похвалы. Мужчина вздрогнул от неожиданного звонка в дверь, и, опомнившись, поторопился открыть её. На пороге стоял Карычевский. Приятели поздоровались и пожали друг другу руки. Стоявший у порога заметил, что Лосев выглядит совсем по-домашнему, и понял, что на данный момент тот никуда не собирается. Это и подтолкнуло его сказать следующие слова: — Знаете что, дорогой мой? Не составите ли Вы мне сегодня компанию в театре? Я, собственно, за этим и пришел, — сказал брюнет, продемонстрировал две уже слегка погнувшихся по краям бумажки и, подняв бровь, в ожидании посмотрел на Лосева. Мужчина притворно-устало вздохнул и произнёс: — Вообще, я над одним важным проектом планировал работать, но раз Вы настаиваете… — учёный снисходительно глянул на нахмурившегося Карычевского и через пару секунд продолжил. — Так и быть, я сейчас оденусь. Не хотите чая или кофе? Карычевский облегчённо улыбнулся: — Нет, я так посижу. Через несколько минут Лосев был одет и причёсан. Он редко выходил из дома, но если собирался в свет, то только при полном параде. Гость прохаживался по квартире, иногда оглядываясь на своего приятеля, проверяя, скоро ли тот будет готов. Квартира вся была уставлена мензурками, пробирками и другим научным оборудованием, которое, как показалось Карычевскому, наверняка находилось здесь просто для красоты. Некоторые приборы, очевидно, давно не использовались по назначению: на металлической стойке висел домашний халат, а в лабораторном стакане, стоявшем на столе среди бумаг и документов, заваривался чай. Лосев привлёк внимание мужчины, громко сообщив, что готов выходить. «Да неужели», — подумал с нетерпением гость и направился к двери; учёный рассматривал себя в зеркале. — Собрались? — Как видите, друг мой. Идёмте? — на Лосеве был бежевый костюм, коричневый галстук-бабочка и такие же ботинки. Каштановые вьющиеся волосы, голубые глаза — выглядел он превосходно. Карычевский искренне удивился, как тот, питаясь бутербродами и валяясь в кресле днями напролёт, мог смотреться столь прилично. — Конечно, — ответил мужчина, опомнившись, и вышел вместе с товарищем из квартиры. До театра было довольно далеко. Лосев, забывший зонт дома, объяснил это «своей научной рассеянностью». Карычевский запретил ему возвращаться, сославшись на недостаток времени — действительно, друзья уже почти опаздывали. Поэтому он взял учёного за локоть и спрятал обоих от ливня под своим зонтом. Лосев, не привыкший к осенней прохладе, жаловался на погоду и сказал, что если заболеет, «всё будет на совести его уважаемого товарища». В театре, напротив, было тепло, поэтому Лосев даже скинул пиджак, после чего сдал его в гардеробную заодно с плащом Карычевского. Учёный также арендовал себе зачем-то бинокль за сто рублей, несмотря на протесты приятеля — места, забронированные им, располагались не так далеко от сцены. Звонок, напоминающий о скором начале представления, прозвучал, и толпа представительного вида граждан стала напирать на входные двери и на пожилую, однако мощную капельдинершу. Карычевский протиснулся вперёд и почувствовал, как кто-то сжал его ладонь. Он обернулся и увидел запыхавшегося Лосева с набитым ртом. Позже выяснилось, что он жевал дорогущий, как обычно бывает в театрах, бутерброд с колбасой. «Ему что, деньги тратить некуда?..» — ворчал про себя старший из товарищей, стараясь войти в зал одним из первых. Вскоре зрители расселись, перейдя на шёпот, и свет погас. Низкий приятный голос откуда-то сверху объявил: «Итак, дорогие зрители… — прозвучало длительное приветствие, — спектакль «Ромео и Джульетта». Пожалуйста, отключите мобильные телефоны…». Тяжёлый занавес медленно, слегка даже зловеще поднялся, и представление началось. Антракта не было. Лосеву это категорически не понравилось — он начал скучать ещё в начале, хотя виду не подавал. Он разглядывал в бинокль сцену, наблюдая за пылинками, плавно плывущими по воздуху в свете прожекторов. «Они не плывут, — напомнил сам себе Лосев, — их толкают со всех сторон крохотные молекулы, заставляя двигаться. Броуновское движение». Его не интересовала игра актёров, он вслушивался в их слова. На моменте с отравлением учёный закатил глаза: как его раздражала неправдоподобность и ненаучность происходящего! Он даже шепнул об этом Карычевскому, но тот только тихонько шикнул на него и продолжил смотреть. Концовка поразила Лосева окончательно — он даже не смог аплодировать. Карычевский же, в свою очередь, хлопал стоя с выражением искреннего восторга на лице. После представления особо впечатлённые побежали дарить цветы актёрам, а товарищи спускались в холл, обсуждая представление. Лосев критиковал скорее само произведение, нежели его постановку. Его возмущало нелогичное поведение героев. Карычевский же щедро хвалил и то, и другое, называя Шекспира великим писателем. Учёный, надувшись, вздыхал и, скрестив руки на груди, говорил, что «скорее водород станет металлом, чем он прочтёт после этого хоть одно произведение Шекспира». Приятели спустились по широким мраморным ступеням и, раскрыв зонт, пошли по мокрой от непрекращающегося дождя улице. Лосев и Карычевский жили в противоположных от здания театра сторонах, и брюнету пришлось провожать учёного до дома, ведь зонт был, к сожалению, один. А к сожалению ли?..