Видеть, слышать, прикасаться.

Что ты сделаешь, если я никогда… *** Часть вторая. Юнги/Хосок … тебя не услышу? *** Он идет по улице, не обращая внимания ни на что вокруг, полностью погруженный в собственные мысли. Останавливается на пешеходном переходе, смотрит, как меняет цвет светофор, и идет дальше. Мир вокруг мелькает быстрыми машинами, яркими вывесками, непонятными до сих пор вибрациями. Юнги садится под деревом на лавочку, мечтая зажать меж губ сигарету, но поблизости нет специально отведенных на это мест. Чтобы никто не приставал, надевает наушники. В них не играет музыка, хотя в плейлисте больше пяти сотен треков. Просто незачем ему их включать с недавних пор. Главное, люди вокруг видят проводки и не пристают. Вот так просто. – Ах, как же меня достали эти мудаки. Не нравится им моя хореография, понимаешь ли. Сами бы получше что придумали, а то им то сложно, то не пластично, то не сексуально, тьфу, козлы. Как не сексуально может быть с моей-то задницей. Стоит мне только повернуться, как всё, секс прет отовсюду. Кто им виноват, что набрали в компанию бревен, а не танцоров, а Хосок, мать вашу, виноват. Охуели, – Юнги смотрит пару раз на присевшего рядом парня. Тот что-то бубнит и даже жестикулирует. Отворачивается в сторону, но все равно боковым зрением видит возмущенного соседа по лавочке. Иногда даже в наушниках ему не дают покоя. Юнги встает, ему надо еще парочку часов пошляться по этим улицам, перед тем, как вернуться обратно домой, чтобы не возникало вопросов, где пропадал и как прошел его день. Он уже устал отвечать однообразно, видеть в глазах родным волнение и жалость. – И что прикажешь с этим делать? И ладно, черт с ней, с постановкой, пусть сами свой ебучий номер придумывают, так теперь им не нравится мой «своеобразный голос». Я странно звучу на записи. Да ну, с чего бы то мне странно звучать? – на последних слогах его голос становится чуть выше. – И писать репчик сказали. Я вам кто? Я – танцор, я не универсальный солдат из китайской фабрики выпущенный, а чистый корейский продукт. – Отвали, – внезапно остановившийся Юнги поворачивается к идущему за ним парню. – Еще один, – фыркает парень. – Почему мы такие злые? – Просто отвали, – чеканит Юнги и пытается идти своей дорогой. – Я что тебе-то плохое сделал? Почему на мне сегодня все срываются? Эй, я с тобой разговариваю, – Хосок хватает Юнги за руку. – Я не слышу тебя, – вырывая из захвата руку и вытаскивая наушники. – Я ни черта не слышу, поэтому будь добр – съеби отсюда. Я тебе не слушатель и не собеседник. Все, точка. Иди на хуй. Странно вышло, что Хосок никуда с того дня не делся. Проследил за тем, где живет неизвестный, а однажды вечером оказался на его пороге с табличкой в руках. «Я – Хосок. Не будь мудаком, и давай нажремся». Юнги, честное слово, в тот момент сильно так удивился. Большинство знакомых ему с детства друзей пропали, когда с ним произошел несчастный случай. Правильно, что полезного в дружбе с глухим теперь парнем: ни поболтать, ни послушать новых треков. Только время зря тратить. – Пошел нахер, – он уж было закрыл дверь, как помешала чужая нога. «Если не хочешь пить, можешь просто посидеть, пока я буду заливаться» – Охуел? – в ответ довольная улыбка, и вытянутый из-за угла пакет с чем-то. – Не будь мудилой, – миленько произносит Хосок, стараясь не подать виду, что только что в который раз так его назвал. – Я по губам немного читать умею, – так же миленько старается ответить Юнги, расползаясь в ехидной улыбке. – Упс. Он его в тот день впустил не только в свою квартиру, еще как то вышло так, что и в жизнь этот настойчивый парень влез с головой. И понеслось. Дни знакомства цеплялись друг за друга, за ними месяцы. Этот парень постоянно улыбается и говорит без остановки, руками размахивает, может внезапно подорваться и начать танцевать или изображать что-то непонятное. Юнги пытается не улыбаться, смотря на него, отворачивается, но, кажется, из любопытства снова смотрит. А иногда этот парень молчит, у него слишком серьезное лицо, и глаза становятся абсолютно другими, темными, глубокими. Тогда хочется вернуть его прежнего. – Что-то случилось? – Нет, – отрицательно машет головой Хосок. – Тогда почему ты так странно себя ведешь? – Задумался, – Хосок поворачивается и смотрит пристально. – О чем? – Юнги подсаживается поближе, чтобы устроиться на коленях младшего поудобнее. – О том, какой я дурак был, что пошел в тот день за тобой, – Хосок никогда не говорит быстро, даже когда он болтает, как помелом, так ему нравится больше, чем как в самом начале с блокнотами и ручками играть в записки и переглядки. Сейчас Юнги уже понимает все по губам. – Кто знал, что я не смогу без одного придурка жить. – Можешь уходить. – Ащщ, придурок говорю же, – возмущается Джей. – Как был колючкой с самого начала, так и остался, – на его лице гримаса недовольства и возмущения. – Разве нельзя быть с оппой помягче? – Мне показалось? Ты сейчас себя кем назвал? – прищур глаз и довольная улыбка сообщают, что он все правильно понял. – Я сделаю вид, что не заметил, - а младший продолжает улыбаться и, только когда Юнги отворачивается, даже не произнося вслух, говорит лишь губами. – Я люблю тебя, – и носом к уху, аккуратно зубами за мочку, и завалить Юнги на лопатки, чтобы повторить, смотря в глаза, – я люблю тебя, придурок. Хосоку не обязательно, чтобы его слышали, ему нравится слышать, как звучит тихий голос Юнги. Нравится слышать его стоны, когда Джей ласкает чуть ниже пупка, когда кусает чуть выше колена. И, чтобы любить, слышать тоже не обязательно, главное видеть его глаза, слушать без единого звука его бесконечные рассказы и жалобы, их даже не обязательно стараться понять, просто посидеть рядом. Но ему очень хочется узнать, как звучит тот самый голос. – Я хочу однажды услышать тебя. – А я хочу твою руку, – и Хосок, вместо того, чтобы продолжить начатое на уровне ширинки Юнги, тянет его с кровати в другую комнату, включает ноутбук, подключает установку, которую, кажется, очень давно в этом доме не использовали. – Закрой глаза, – Джей целует его, прикладывая чужую небольшую ладонь на динамик, и щелкает мышью. – Чувствуй. Юнги кожей чувствует, как из динамиков вырывается воздух в такт играющей не в его беззвучном мире музыке. Сперва это просто толчки: то чуть быстрее, то медленнее, то три подряд. И про себя, с закрытыми глазами, он считает… Один, два, один, два три, длинная протяжка. Открытые глаза – и по губам Хосока еле-еле и только шепотом. – I torture you. Take my hand through the flame. I torture you. I’m a slave to your games. I’m just a sucker for pain. I wanna chain you up, I wanna tie you down…, - Джей тянет уголки губ в стороны, а в глазах искры, фейерверки, - I wanna tie you down, – язык по губам. – Я стану твоими ушами и твоим голосом, хён, – он подхватывает края футболки на Юнги, тянет их вверх. – А пока я свяжу тебе руки и буду наслаждаться твоими стонами. Поцелуи, касания, широко расставленные идеальные ноги, между которых в том самом нужном и правильном ритме – один, два, один, два, небольшая задержка на вдох и тягучий поцелуй и по новой. – Что ты сделаешь, если я никогда тебя не услышу? – Утону в твоем голосе.