The Asylum Playlist

Первое, что после, много лет спустя, приходило доктору Линдеманну в голову, когда кто-то вспоминал тот день — нещадно лил дождь. Прорезиненный плащ едва спасал от косых ручьёв воды, льющейся с небес; просёлочные дороги превратились в реки жидкой грязи; ничего не было видно дальше, чем на метр от кончика носа. Не самый лучший приём в этой местности. Шлепая по грязи и проваливаясь в неё почти по щиколотку, кутаясь в плащ и закрывая лицо ладонью, доктор торопливо шагал вслед за водителем, стараясь не отстать. Ветер хлестко бил его в спину, толкая то в одну сторону, то в другую. Ноги и руки признанного специалиста онемели от усталости и холода, и он с трудом мог удержать равновесие. Наконец впереди показались высокие ворота, видимые только благодаря двум тусклым из-за воды фонарям, а под ногами он почувствовал твёрдый камень.  — Мы срезали просто, так быстрее, — чуть оглянувшись, прокричал водитель, — Уже метров пять осталось. Держитесь? Доктор Линдеманн не ответил — ответ и не нужен был. Водитель нажал на кнопку звонка в стене у ворот и предупредил:  — Ворот, когда дождя нет, не касайтесь, и проволоки тоже: всё под напряжением. Доктор натянул капюшон ещё ниже, надеясь, что до сухой одежды и горячего чая ему осталось не более десяти минут. Ворота приоткрылись, вышел высокий мужчина в плотном плаще, из-под которого была видна форма охранника, и, щурясь, пошарил узким лучом фонарика в руке по лицам визитеров:  — Доктор Линдеманн? Герр Шнайдер? Проходите. Ну и погодка сегодня, верно? В маленькой будке охраны за столом сидели ещё трое. Они с интересом смотрели на прибывшего — его здесь все ждали с любопытством, как-никак, лучший специалист страны. Доктор Линдеманн, не дожидаясь приказа, снял плащ и вывернул карманы, показывая, что ничего опасного с собой не проносит.  — Доктор, это лишнее… — заметил, улыбаясь, один из охранников.  — А ещё это наша работа, — перебил его другой, поднялся и подошёл к специалисту ближе, — Если позволите. Доктор Линдеманн спокойно, без единого слова поднял руки и позволил добросовестному и подозрительному охраннику себя обыскать. Тот привычно похлопал вдоль его ног, грудь, заглянул под манжеты и воротник рубашки.  — Цепочку с шеи лучше снимите, — напоследок посоветовал он, отходя в сторону, — Есть тут такие, подкрадутся сзади и удушат. Хоть почти у каждого пациента тут конвой, кто знает, в какой момент может беда приключиться. Доктор Линдеманн инстинктивно схватился за серебряную цепочку с крупными звеньями, его пальцы нервно сжали круглый медальон с фотографией.  — Это обязательно? — спросил он.  — Вообще-то да, — охранник был непреклонен. Больше ничего не сказав, доктор расстегнул замок и спрятал украшение в карман, проведя напоследок пальцем по узору на крышке медальона.  — Ваша жена? — спросил водитель, бросив взгляд на спрятанное.  — Дочь, — тихо ответил доктор, — Умерла год назад.  — Сочувствую, — понимающе кивнул тот. Они снова вышли под дождь и водитель, герр Шнайдер, сразу повёл его в центральный блок, на ходу указывая в разные части огромной территории:  — Пока темно и ничего не видно, но утром увидите, здесь газон и клумбы, там сад, в той стороне блок А, женский, с другой стороны блок В, мужской. Особо опасных держим в блоке С, он позади. Вон там — столовая. Центральный блок, куда мы идём, называется D, в нём в основном проходит лечение. В левой части здания — жилые комнаты для врачей и персонала. Администрация на втором этаже. Отведу вас к доктору Лоренцу, он вам всё остальное объяснит.  — Мы уже с ним говорили, — сказал доктор Линдеманн, поднимаясь по ступенькам под козырёк. Ещё один охранник кивнул им и пропустил в достаточно тёплое здание. Тщательно вытерев ноги, сняв плащи и оставив их сохнуть на крючках рядом со стойкой охраны, они прошли по вестибюлю, поднялись по широкой лестнице на второй этаж. В коридоре им снова кивнул мужчина в форме, проводив заинтересованным взглядом.  — Как видите, безопасность — наша главная забота, — негромко пояснил герр Шнайдер, — Коридоры охраняются круглосуточно, а территорию обходят каждые пятнадцать минут независимо от погоды. Все двери на ночь запираются универсальным ключом, но всё равно никогда не чувствуешь себя в безопасности.  — В какое время запирают двери? — спросил доктор Линдеманн, оглядев голубые стены, высокий потолок, защищенные решетками жёлтые лампы на высоте в человеческий рост.  — После вечернего осмотра, ну, проверки. Потом дежурная медсестра снова обходит все палаты и комнаты — проверить, все ли заперты. В каждом блоке это должно происходить одновременно. Но я не знаю подробностей, я простой водитель: увези, привези. С больницей я не связан.  — Понимаю. Наконец герр Шнайдер остановился перед дверью с металлической табличкой:  — Дальше вы сами? Мне ещё возвращаться просто…  — Да, конечно, не буду вас задерживать, — не стал спорить доктор Линдеманн. Водитель ушёл. Доктор остался один на один перед дверью, за которой находился человек, не особо приятный ему даже спустя время довольно короткого общения. Человек вроде приятный, обходительный, не без мозгов. Просто какой-то… Скользкий тип. Он поднял руку и постучал, а затем, не дожидаясь ответа, вошёл. Доктор Лоренц сидел за столом, в окно за его спиной колотил дождь. Мужчина поднял голову, оторвавшись от книги, которую читал, и немного удивленно взглянул на гостя поверх очков. Узнав его, он торопливо отложил книгу и поднялся на ноги:  — Доктор Линдеманн! Не ожидал вас увидеть так поздно. Бог мой, да вы весь вымокли!  — Доктор Лоренц, — почтительно кивнул тот, останавливаясь в центре комнаты, — Ничего страшного, я приехал как только смог. Не хотел откладывать дело в долгий ящик.  — Присаживайтесь, — жестом пригласил доктор Лоренц, отходя в сторону, — У меня как раз вскипел чайник.  — Спасибо, — неопределенно ответил гость. Чай оказался горячим, но без сахара. Герр Лоренц сказал, что не держит у себя сахар, так как пьет чай без него. Доктору Линдеманну вдруг пришло в голову, что он понял, почему герр Шнайдер отказался заходить в кабинет. Главного врача здесь явно недолюбливали и старались с ним пересекаться как можно реже. И дело, конечно, было не только в сахаре.  — Мы закончили заполнять документы буквально сегодня днём, так что официально вы имеете право вселяться и работать здесь, — сказал герр Лоренц, не притрагиваясь к чаю и продолжая стоять, опираясь одной рукой о столешницу, — Я покажу ваш кабинет и вашу комнату. Честное слово, я полагал, что вы приедете только завтра!  — Я решил, что чем быстрее я возьмусь за работу, тем лучше, — пояснил доктор Линдеманн, отпивая горячий напиток и мужественно стараясь не скривиться, — Вы сказали, что один из врачей ушёл в отпуск?  — Вернее, на пенсию, — поправил главврач, немного смутившись, и поправил очки, — Да, совершенно верно, что вы решили не тянуть с приездом и приступлению к работе. Один из ваших новых пациентов нуждается в постоянном присмотре. Секундочку… У меня была его история болезни. Герр Лоренц огляделся, щурясь, и с некоторым сомнением взял одну из папок:  — Наверное, вы о нём слышали. Рихард Круспе.  — Конечно, — доктор Линдеманн, нахмурившись, отставил чашку. Весьма неприятно известная в Германии фамилия, — Значит, я буду его лечащим врачом?  — Многие брались за него, но ничего не помогало, — сказал герр Лоренц, всё так же неуверенно вертя в руках историю болезни, — Я надеюсь, что ведущий специалист, как вы…  — Мы не могли бы поговорить об этом завтра? — спросил доктор Линдеманн, поднимаясь со стула. Нервный главврач, оборвав себя на полуслове, тут же часто закивал, почти уронив при этом папку на стол:  — Конечно-конечно, я только покажу вам ваши кабинет и комнату… *** Утром, после завтрака, герр Лоренц нашёл доктора Линдеманна и познакомил его с одним из врачей — Оливером Риделем, после чего как обычно, суетливо, мелкими шажочками, часто оглядываясь, скрылся где-то в закоулках больницы. Доктор Линдеманн взглянул на своего нового коллегу, и тот почтительно кивнул специалисту, достаточно дружелюбно протягивая ему руку:  — Рад познакомиться. Я покажу вам кое-какие помещения.  — Разве этим должны заниматься не медсестры? — спросил доктор Линдеманн, пожимая его ладонь в ответ — она была тёплая и сухая, шершавая, но невероятно приятнее на ощупь, чем холеная, костлявая главврача. Доктор Ридель спокойно грустно улыбнулся:  — Герр Лоренц считает иначе. Указав местоположение некоторых процедурочных и кабинетов, врач повёл его вниз. Дождь прекратился ещё ночью, сейчас ярко и резко светило солнце, высушивая лужи, и тёплый тяжёлый влажный воздух неприятно наполнял лёгкие, будто склеивая их. Между разбросанных то тут, то там по газону клумб с побитыми ливнем цветками бродили пациенты в одинаковой белой одежде. При каждом стоял охранник. У некоторых больных на руках и ногах были настоящие кандалы. Они ходили медленно, большинство не реагировали на происходящее, хотя несколько человек проводили докторов взглядами. Старушка с водянистыми глазами на иссушенном лице сидела на расстеленной в траве куртке и пальцами бережно перебирала камешки в своей ладони. Молодой парень, насвистывая какую-то мелодию, рисовал цветным мелом на всё ещё чуть влажной дорожке — доктор Линдеманн разглядел дом, стилизованных человечков и непонятных существ с крыльями и огромными глазами. Довольно молодая девушка сидела на скамейке, запрокинув голову в небо, и без конца повторяла: «Девятнадцать без десяти, девятнадцать без десяти» Доктор Ридель показал ему блоки, про которые тот слышал ещё вечером, от герра Шнайдера, но не видел сквозь темноту и ливень. Это оказались огромные серые бетонные коробки с маленькими окнами с решетками. Самый важный пациент доктора Линдеманна обитал в блоке С, дальнем от ворот и центрального блока. Там содержались самые опасные психически больные преступники. Доктор Ридель неторопливо направился туда.  — В этих стенах есть люди, которые никого не убили на самом деле, — рассказывал он, — Есть поджигатели, есть буйные, есть те, кто пытались покончить с собой или убить другого. Но что касается блока С, про него можно с уверенностью сказать, что каждый пациент там лишил жизни по крайней мере двоих. Представляете?  — Сколько их там живёт?  — Девятнадцать. Немало, правда?  — Что вы можете сказать о Круспе? — спросил доктор Линдеманн.  — Он ведь вам достался? — доктор Ридель остановился, щурясь на солнце, и вздохнул, — Эх, не завидую.  — Насколько я знаю, он не буйный?  — Нет. Он всегда спокоен. Не слышал, чтобы он бросался на людей или пытался что-то ужасное сотворить.  — Беспроблемный? Что же он делает в блоке С? Доктор Ридель коротко невесело рассмеялся, пряча руки в карманы, и зашагал дальше, прежде чем сказать:  — В блок С мы определяем не по степени буйности, а по количеству убитых пациентом.  — Вот как, — доктор Линдеманн помолчал, раздумывая. Мокрая трава скользила под ботинками, — Значит, он убил не менее двух человек?  — Вы не слышали про его дело? — удивился тот, — Кажется, оно прогремело на весь мир.  — Не интересовался, — сухо ответил доктор Линдеманн.  — И не слышали никогда?  — Я был тогда занят, — начал терять терпение доктор Линдеманн, — И потом, в этом человеке меня интересуют не его преступления, а то, что его толкнуло на их совершение.  — Понял, — коротко кивнул доктор Ридель, поднимаясь по широким ступенькам блока С, который был меньше и мрачнее других, — Взяли мы его главным образом потому, что Круспе, если вам это интересно, расстрелял из ружья с балкона своего дома девять человек, — предупредив возражения специалиста, он добавил: — Раз вам важна его история, сразу поясню: к насилию у него нет предрасположенности. Он сделал так только потому, что не считал происходящее реальностью. Этим он и опасен.  — Вот как, — повторил тот, проходя вслед за ним в неширокий вестибюль, и вопросительным тоном назвал несколько понятий из психиатрии.  — Да, и возможно, паранойя прицепилась, как знать, — кивнул тот, жестом подзывая к себе медсестру, которая сидела за забранной стеклом и решёткой стойкой, — Эбигейл, это доктор Тилль Линдеманн. Доктор, это Эбигейл Лаврин, старшая медсестра при блоке С.  — Вам в палату 1456? — не поздоровавшись, внушительно спросила довольно грузная, но проворная медсестра с пронзительным взглядом. Доктор как-то сразу проникся к ней симпатией — такие старшие медсёстры, как Эбигейл Лаврин, редко встречаются. Всё подмечают, всё видят, всё знают, и в не своё дело не лезут. Разве что при этом мнение своё высказывают на безопасном расстоянии, этого уж у них не отнять. Палата 1456 располагалась в конце коридора второго этажа. Внутри здание сильно отличалось от блока D — стены куда более обшарпанные, полы протертые, потолки низкие, зато двери в палаты — как в тюрьме, и куда крепче, чем в палатах других блоков. Охраны здесь было больше: на лестницах, в коридорах, везде минимум по два-три человека. Как заметил доктор Линдеманн, они были вооружены, помимо всего прочего, ещё и шокерами. На табличке у металлической с крошечным окошком двери было написано всего несколько слов — номер, имя и фамилия пациента, указано время приёма лекарств. Участок, необходимый для заполнения времени процедур лечения, был пуст.  — Я стерла их, когда узнала, что вы приехали, — спокойно, внушительно заявила Эбигейл, — Если понадобятся, то же самое указано в истории болезни. Доктор Ридель взволнованно взглянул на специалиста:  — Хотите познакомиться с ним?  — Как он реагирует на незнакомых?  — Так же, как любой нормальный человек, — немного растерянно произнёс тот. Доктор Линдеманн повернулся к старшей медсестре и коротко кивнул:  — Тогда я не вижу преград. Эбигейл с готовностью открыла палату универсальным ключом и впустила доктора Линдеманна. Доктор Ридель остался ждать снаружи. Палата была удивительно маленькая даже для одиночки, особенно в сравнении с палатами других блоков. В ней помещались кровать под окном (изнутри толстое стекло, снаружи несколько слоёв металлической сетки), шкаф, стол и стул. На стуле сидел пациент. Ему было совершенно точно меньше тридцати, а закравшаяся в губы и морщинки вокруг глаз смешинка делала его ещё младше. Темноволосый, зеленоглазый, он с любопытством смотрел на вошедшего.  — Рихард, здравствуй, — спокойно произнёс доктор Линдеманн.  — Здравствуйте, — парень, невозмутимо улыбаясь, вежливо поднялся на ноги и жестом указал на кровать, предлагая сесть, — Это вы меня будете лечить теперь вместо старика?  — Да, — врач взглянул на жестковатую, аккуратно застеленную кровать, кивая в ответ на некоторую гостеприимность, но остался на ногах, — Меня зовут доктор Тилль Линдеманн.  — Рад знакомству, — Рихард отступил к стене и оперся о неё плечом, скрестив руки на груди и с интересом глядя на посетителя, — Будете теперь задавать мне разные вопросы, проверяя на вменяемость и всё такое?  — Тебя это смущает?  — Вовсе нет, — парень, склонив голову, коротко, почти беззвучно рассмеялся, — Старик со мной редко разговаривал. Он вообще редко открывал рот. Я буду рад пообщаться хоть с кем-нибудь.  — Старик — это твой бывший лечащий врач?  — Да, я рад, что его поперли.  — Я слышал, он ушёл на пенсию.  — Герр Лоренц сказал? И вы поверили этому? — ещё шире улыбнулся Рихард, но улыбка его была печальной.  — По крайней мере, нас не должна волновать личная жизнь других врачей, — ушёл от ответа доктор Линдеманн. Рихард склонил голову набок, как собака, испытывающе разглядывая его:  — Что, не будете спрашивать, считаю ли я себя виноватым, скольких человек убил и почему? Не попросите описать палату?  — В этом есть необходимость? Паренек сощурился:  — Нету.  — Значит, и спрашивать не буду.  — Как же вы узнаете, от чего меня лечить? — говорил он серьёзным голосом, но глаза его насмешливо блестели. Его явно веселила эта ситуация.  — Не хочу сразу настраивать тебя против себя, — пояснил доктор Линдеманн, — Хочу пока что просто познакомиться с тобой поближе. А почему ты спросил про палату? Тебя просили её описать?  — Не меня, но многих тут просят это делать время от времени, — охотно ответил Рихард, — Женщина с третьего этажа часто рисует страшные вещи, а вместо своей палаты видит погреб дома, в котором похоронила своих детей. Она спит только на полу, потому что вместо кровати в её воображении там висят полки с маринованными огурцами.  — Тебя никто не спрашивал, и всё-таки что ты видишь? Рихард опять коротко, почти без единого звука засмеялся.  — Честное слово, мы с вами поладим! — пообещал он задорно, — Вы забавен. Ну хорошо, я вижу обычную тесную палату с серыми стенами, на полу — плотно пригнанный палас цвета пыли. Стол и стул. Кровать ещё и шкаф. А вы что видите? — весело спросил он.  — Ты довольно жизнерадостный для этого места, — заметил доктор.  — Все так говорят. Просто я тут уже год. Привык. Всё равно мне никуда отсюда не деться.  — Ты общаешься с кем-нибудь?  — В блоке С не с кем, а к обитателям других блоков нас не допускают, — развел руками парень, — Я обычно разговариваю с медсестрами, или охранниками, или санитарами. Ещё с врачами, но они обычно слишком заняты для этого.  — Почему в блоке С тебе не с кем общаться?  — Вы, наверное, здесь первый день, — помолчав, произнёс задумчиво Рихард, — Иначе у вас бы вопросов не осталось.  — Что ты имеешь в виду? Рихард издал тихий звук, означающий одновременно недоверие и задумчивость. Он отклеился от стены и начал неспешно прогуливаться вдоль палаты:  — Понимаете, здесь очень много буйных. Они пугают меня. Например, мужчина из палаты через одну от моей, он здесь уже три года — и он поджигатель. Бог знает, откуда пару месяцев назад у него оказались спички. Ночью он превратил свою кровать в факел и поджег свои волосы. Носился по палате и вопил, а на нём горела кожа и одежда. На третьем этаже живёт девушка, ей восемнадцать, а она заколола всю свою семью прямо в Рождество за то, что мама назвала её по имени. Если вы подойдете к ней и произнесете её имя — она набросится на вас, как кошка. Не знаю, почему ей так не нравится её собственное имя, но здесь её зовут исключительно по порядковому номеру. И вы понимаете, что таких тут восемнадцать человек. Так что, думаю, нет нужды объяснять, отчего я не хочу с ними общаться.  — Это опасение?  — Скорее всего, да. И, возможно, капелька брезгливости, — коротко улыбнулся Рихард, останавливаясь перед ним, — Они посадили меня рядом с самыми опасными преступниками страны, о чём они думали?  — Может, о том, что ты и сам — самый опасный преступник страны? — невинно предположил доктор Линдеманн. Рихард дернул плечом:  — Может. И всё-таки я нормальней, чем они. Хотя кому я это говорю, — усмехаясь каким-то своим мыслям, парень вернулся к стене и повернулся к доктору боком, изучающе глядя в угол.  — Ты думаешь, я считаю тебя ненормальным?  — Я знаю это.  — Может, ты просто немного отличаешься от других.  — Это и есть ненормальность, — косо глянул на него Рихард.  — Твой бывший доктор сказал, что твоё восприятие действительности не такое, как у остальных.  — Вы с ним разговаривали? — оживился Рихард, повернув голову.  — Нет, я прочитал это в твоей истории. Как же ты воспринимаешь мир, если не секрет? Мне не совсем понятно его заключение.  — Старик говорил, что у меня какой-то там синдром.  — Это лишь слово. У каждого синдрома может быть миллион признаков, и столько же расхождений. Не скажешь мне, что конкретно видишь? Может, ты помнишь, что было до этого?  — Считаете меня психом, я знаю, — неожиданно спокойно сказал Рихард, — И я не могу вас винить. Вы хороший, вроде. Но, простите, я не могу вам ничем помочь.  — Ты же хочешь выйти отсюда?  — Нет, наверное, — задумчиво произнёс тот, разглядывая свои коротко стриженные ногти, — Снаружи нет стабильности, я слышал.  — Тем не менее, — доктор Линдеманн пропустил его слова мимо ушей, — Если ты будешь сотрудничать со мной, при этом не пытаясь обмануть, свобода для тебя перестанет быть под вопросом.  — Что вы хотите от меня? — наконец парень посмотрел тому в лицо. Доктор твёрдо ответил:  — Хочу узнать тебя.