The Asylum Playlist

Дни шли своим чередом. Работа, отдых, весьма посредственная еда. Общение с другими врачами, более-менее вменяемыми пациентами, вынужденные посиделки по вечерам за чаем без сахара, в кабинете доктора Лоренца, который изо всех сил старался понравиться новому специалисту и убедить его, что лучшей больницы для жизни и работы нет во всём мире. Работа, работа, бесконечная работа… И необычный полунормальный пациент доктора Линдеманна. Работать с Рихардом Круспе оказалось куда проще, чем с остальными пациентами… и одновременно гораздо сложнее. Парень прекрасно понимал, что администрации больницы от него нужно, мгновенно раскусывал каждую их уловку и смеялся им в лицо, ткнув носом прямо в их упущения, не заметные для других психов. Он спокойно общался с людьми, иногда лишь проявляя заносчивость, в тех самых масштабах, как и любой нормальный человек — ни больше, ни меньше. Тем не менее врачи, санитары и медсестры относились к нему с опаской — мало ли что выкинет. Говорят, когда он убивал тех людей год назад, он тоже был чертовски спокоен. Доктор Линдеманн изучил его историю и опросил некоторых врачей — картина всё равно осталась неясной. Рихард был загадкой — и единственное внешнее проявление, по мнению доктора, которое его отличало от большинства людей — резкая смена настроения. Это не вспыльчивость даже — парень каждые минут пять мог полностью измениться. Нет, он не бросался на людей, не пытался покончить с собой. Просто вдруг, когда он, к примеру, мило болтал с медсестрой, в какой-то момент искажалось выражение его лица, он вставал и уходил, цедя что-то сквозь зубы, или начинал грубить, или просто вести себя не так, как раньше. Иногда, напротив, мог ходить раздраженный, а потом вдруг в один момент расцвести улыбкой и стать любезным. Скорее всего, его шарахались именно из-за этой переменчивости. Доктор предполагал расщепление личности, однако в записях это не было указано. В его истории была только одна интересная деталь — рукой предыдущего врача на совершенно нетронутой странице были написаны два загадочных слова: «Cuts — жестокость». Cuts по-английски означает «порезы». Это значит, что он пытался кого-то порезать? Тогда понятно, причём здесь жестокость. Но почему это слово на английском? И что за странный способ ведения записей? Врач, который лечил Рихарда до доктора Линдеманна, отличался скрытностью, и в больничном обществе его не любили, так что никто не смог ответить на вопрос доктора, что он имел в виду. Возможно, лечащий врач Круспе, который ушёл на пенсию, что-то знал, вот только в истории не оставил никаких объяснений. Доктор Линдеманн видел только один выход — наведаться к нему. Иначе ему придётся начинать работу над Рихардом с чистого листа, а парень явно скучает и наверняка будет пытаться запутать ход следствия. Это — ещё потраченные месяцы. Он, по-видимому, и на свободу-то не особо стремится… Доктору Линдеманну, конечно, адрес предыдущего лечащего врача Рихарда не дали. Да он и не знал, что спрашивать у него — ведь, узнай тот что-нибудь про своего загадочного пациента, он обязательно бы указал это в истории болезни, тем более перед уходом на пенсию. Недели шли спокойно. Доктор неплохо общался с врачами, медсестрами и, к его собственному удивлению, с водителем. Часто во время завтрака или обеда они курили возле столовой. В один из таких дней, свежим холодным утром, доктор Линдеманн рассказал герру Шнайдеру о странной записи в истории болезни Рихарда и спросил на всякий случай, не знает ли он, что это означает. К его сожалению (впрочем, он совсем не удивился), водитель вообще никогда не разговаривал с тем врачом, а в ответ на странные слова, записанные в истории, лишь спросил:  — Cuts — это удары, нет?  — Прорезы, — поправил доктор, выпуская дым тонкой струйкой.  — Его прошлый врач был полиглотом? Странно.  — Английский — очень распространенный язык. Не обязательно полиглот.  — Но зачем ему надо было демонстрировать знание языка? — недоумевал водитель.  — Не знаю. Теперь всё ещё запутанней. Герр Шнайдер призадумался, вдавливая бычок в стену.  — Может, Круспе кого-нибудь пытался порезать?  — Сомневаюсь. Герр Шнайдер помолчал, раздумывая, а затем вопросительным тоном назвал фамилию бывшего врача, который работал над Круспе. Доктор Линдеманн в ответ только кивнул, уже не надеясь на какое-нибудь прояснение, но водитель вдруг сказал что-то совсем невероятное:  — Я знаю, где он живёт. Хотите, отвезу? Это в городе в паре миль отсюда.  — Вы серьёзно?  — Я ж вожу людей туда-сюда, — пояснил герр Шнайдер, разводя руками, — И его возил, поди. А у меня память цепкая.  — То есть… — доктор Линдеманн осторожно огляделся, точно опасаясь, что их услышит кто-нибудь нежелательный, и слегка придвинулся к водителю, понижая голос, — То есть вы можете отвезти меня к этому врачу?  — Отчего нет? — тоже тихо, но бодро ответил герр Шнайдер, — Я совершенно точно помню адрес этого парня. Кстати, не так далеко. За послеобеденный перерыв управимся.  — Сегодня? — не мог понять доктор, хмуря брови, — Это, конечно, хорошо, но не запрещено ли правилами?  — Ну, вы же вроде как на консультацию, — водитель хитро подмигнул, — А для администрации — просто в город, мало ли, зачем. Отчего нет? Доктор Линдеманн медленно выпустил изо рта дым, щурясь. Звучало заманчиво, но как-то слишком просто. Подозрительно просто.  — И многих врачей вы вот так возили не туда, куда все считали? — спросил он. Герр Шнайдер опустил глаза, легко усмехаясь, и промолчал, — Не скажете, да? Хорошо. У каждого могут быть секреты.  — Так что? — вскинул голову водитель, — Поедете? Сегодня, после обеда. Можно даже во время обеда, тогда управимся быстрее. Ну что, согласны? Доктор колебался. Он здесь провёл меньше месяца, а уже нарывается на какую-то интригу.  — Согласен, — сказал он, роняя докуренную сигарету на землю. Рихард сам свои проблемы не решит, придётся рискнуть. Тот врач, по крайней мере, знал его лучше. *** После обеда солнце палило нещадно, несмотря на обычно довольно холодную местность. В машине вовсю играло радио, и герр Шнайдер тихо подвывал разнообразным певцам, барабаня пальцами по рулю. Доктор безучастно смотрел на дорогу, сжимая в руках папку с историей болезни Рихарда. Выносить истории за территорию больницы было категорически запрещено, но водитель каким-то образом убедил его, что, мол, один раз можно. Сейчас оба молча жалели о содеянном, и герр Шнайдер нервно всё ускорял и ускорял летящий по шоссе автомобиль, надеясь покончить с делами как можно скорее. Однако, когда он вырулил на нужную улицу в маленьком городе, и стало ясно, к какому конкретно дому он направляется, доктор Линдеманн понял, что тут им точно не смогут помочь. Машина остановилась возле пустой территории, огороженной остатками забора и неприятно знакомыми жёлтыми лентами. Во дворе лишь стояли несколько сильно обгоревших деревьев и две стены. Остальные рассыпалось в пепел. Доктор выбрался из машины, не отрывая взгляда от останков дома. За его спиной удивленно присвистнул герр Шнайдер, захлопывая дверцу машины:  — Ничего себе… Что это тут случилось?  — Это точно тот дом? — спросил, не оборачиваясь, доктор.  — Да, точно, я уверен. Ну, может, он выжил? — в его голосе послышалась тревога. Психиатр чуть нахмурился, безошибочно узнавая это выражение, но почти сразу забыл о нём. Он указал на обрезанную бутылку с водой, стоящую у калитки. Из импровизированной вазы торчали увядшие цветы, касаясь вялыми лепестками асфальта.  — О-о-о, — тихо протянул водитель, становясь рядом с ним и тоже не в силах оторвать взгляда от чёрных стен, — Пожар был знатный. Давно, интересно?  — Может, кто-то из его семьи погиб, а сам он жив, — сказал доктор, хотя и понимал, что шанс ничтожно мал. Просто не хотелось признавать, что надежды точно больше нет. Его ожидания оправдались — герр Шнайдер задал пару вопросов местной жительнице, и по одному её печальному лицу можно было понять, что с бывшим врачом Рихарда никому уже поговорить не удастся.  — Поехали, что ли, вон и дождь собирается, как вовремя… Жаль, что ничего не вышло, — сказал водитель, садясь в машину. Доктор Линдеманн откинулся назад, на спинку сиденья, сдерживая вздох — вздыхать от мелких неурядиц он разучился сразу после смерти дочери, — Только время зря потратили. Надо же, и двух недель на пенсии не прожил! — он всё качал головой, заводя мотор, — Вот и задумаешься после этого, как скоротечна жизнь, а?  — Да, — только и сказал доктор.  — А ведь среди психов сколько лет жил — и ничего! — сокрушался водитель, поворачивая назад, — Вот и думай после этого, где опаснее живется. Он всё рассуждал, а доктор Линдеманн смотрел в окно и раздумывал, не слушая его. За свою многолетнюю практику он научился абстрагироваться от ненужной болтовни. Мимо проплывали дома и машины, люди на тротуарах. Теперь, когда со странной болезнью Рихарда его совершенно не связывает ни единая ниточка, ему придётся и правда начать всё с начала. Почему, если он убил девятерых человек, он совершенно не жесток в жизни? Тем не менее, что означает запись о жестокости в его истории? И «Cuts»… Что хотел сказать этим тот доктор?  — О, моя любимая, — вырвал его из тяжелых раздумий голос герра Шнайдера, и он прибавил громкости. Женский вокал не особенно нравился доктору Линдеманну, но музыка его немного заинтересовала. Он вслушался в непонятные слова на малознакомом языке, искаженном то тягучим, то отрывистым, рваным пением. Герр Шнайдер подпевал, качая головой в такт.  — Кто поёт? — из вежливости и немного из любопытства спросил доктор Линдеманн. Долгое отсутствие общения заставило его забыть, насколько важно поддерживать разговор в машине.  — Guano Apes, — с готовностью ответил герр Шнайдер, — Песня очень крутая, в 2004-м году вышла и до сих пор не потеряла своей прелести, если вы понимаете, о чём я. Лучшая на диске, на мой вкус.  — А как называется?  — Cuts, — откликнулся герр Шнайдер, и для него это было лишь название любимой песни, а вот доктор Линдеманн замер, уставившись на радио, откуда доносились выкрики солистки и резкие гитарные риффы.  — Наверное, очень текст очень жестокий, если судить по музыке, — осторожно произнёс он, непроизвольно сжав пальцами папку с историей болезни Рихарда Круспе.  — Кстати да, согласен, немного загнули, — не стал отрицать герр Шнайдер и с интересом покосился на своего попутчика: — А что?  — Интересно стало, — медленно выговорил доктор, не сводя взгляда с папки. Cuts — это название песни? Вряд ли бы серьёзный врач-психиатр стал бы использовать историю болезни своего пациента как записную книжку. Совпадение ли, что текст этого трека, если верить герру Шнайдеру, не из самых доброжелательных? Тем не менее, если это и название песни, что это вообще может значить? Cuts — жестокость… Прошлый врач решил записать в истории Рихарда несколько любимых песен и краткое их содержание? Скорее всего, это ошибка. Следует поговорить с доктором Лоренцом на эту тему.  — Красивая вещица, — сказал герр Шнайдер, кивая в сторону доктора. Уже минут пять, как он с любопытством рассматривал его краем глаза, не находя, что сказать. Доктор, сразу догадавшись, что он имеет в виду, автоматически положил ладонь на грудь, нащупав выбившийся поверх рубашки медальон на длинной цепочке. Пальцами привычно ощупал прохладный металл, простой строгий рисунок, — Вы вроде говорили, на фото ваша?..  — Дочь, да, — ответил доктор Линдеманн, совершенно не изменив выражения лица и тон. Многое научило его надёжно скрывать эмоции, особенно во время работы. За это его часто ошибочно считали бессердечным и жестоким человеком.  — А, да, точно, я помню, вы говорили. Можно, я взгляну? — попросил водитель, притормаживая на светофоре. Доктор с секунду поколебался, но затем, не сказав ни слова, расстегнул цепочку и положил маленький кулон с фотографией ему на ладонь. Герр Шнайдер, не убирая одной руки с руля, открыл медальон.  — Красивая, — он пригляделся, и вдруг на секунду прищурился, точно вспоминая что-то неприятное. Затем он, пожалуй, слишком быстро закрыл крышечку и вернул хозяину, проводив медальон странно задумчивым взглядом, который никак не сочетался с его сочувствующим голосом. Словно думал он совершенно о другом, — У меня жена умерла пять лет назад, так что я вас понимаю.  — Сочувствую, — сказал доктор, спрятав вещицу в карман. Надевать её снова было бы глупо. Водитель, увидев наконец зелёный свет, тронулся с места, всё ещё посматривая на попутчика.  — Да… Послушайте, — герр Шнайдер помялся, подыскивая слова, — Вы меня простите, но я тут вспомнил ваши слова… Она год назад ведь погибла, да?  — Погибла, — доктор заметно напрягся и впервые за всё время повернул к нему лицо, — Откуда вы знаете, что она погибла?  — Ну, просто сопоставил события, — как-то занервничал водитель, явно напуганный выражением врача, — Ведь как раз в прошлом году та перестрелка произошла. Доктор плохо помнил, что с ним случилось, когда он узнал, что его любимая дочь погибла. Тогда он был за границей, с какими-то проблемами с документами, не мог вернуться домой и очень нервничал. Да ещё и развод с обозлившейся женой подлил масла в огонь… Всё привело к тому, что доктор Линдеманн знал лишь поверхностные подробности смерти дочери. Была перестрелка, как говорили все, но подробнее ему выяснить не дали — новый муж его бывшей жены успел удочерить девочку, и доктор в итоге остался лишь прохожим с улицы, который ничем не мог доказать, что был как-то связан с погибшей. Ему ничего не говорили совершенно — ни полиция, ни семья. Со временем причина смерти дочери перестала быть чем-то важным. Ему не сообщили о дате похорон, не позволили в последний раз увидеть её — так распорядилась бывшая жена. Ему стало плевать на всё — в том числе на ту перестрелку, убившую её. Из города он сбежал в эту больницу, где никого не знал, где его никто не знал — чтобы получить хотя бы минуту покоя, хотя бы ночь без кошмаров. Новую жизнь. Но, как говорится, не прошло и месяца…  — Перестрелка, — повторил он.  — Да-а, — водитель часто закивал, что-то припоминая, — То-то её лицо мне знакомым показалось. Везде этих девятерых крутили, на всех каналах. Доктор не ответил ничего, надеясь, что у герра Шнайдера хватит такта помолчать или по крайней мере перевести тему.  — Погодите… — водитель вдруг качнул головой, чуть сбавляя скорость и напряженно разглядывая дорогу, явно вспомнив какие-то детали, и затем бросил на доктора опасливый взгляд, — Вы что, не знали?  — Нет.  — Тогда… Тогда и кто виноват, не знаете? — герр Шнайдер тихо присвистнул, заморгав от удивления, — Нда, не завидую вам…  — Что вы имеете в виду? — доктор начал терять терпение. Разговор его раздражал.  — Не, ну, просто вам ни о чем не говорит перестрелка, произошедшая год назад, с девятью жертвами? — с опаской спросил водитель, нервно стискивая руль, — Вы меня простите, просто я… Я думал, вы знаете. Доктор отвернул голову и закрыл глаза. Слова водителя ничего для него не значили, однако перебивать он не любил. Как оказалось — зря он не прекратил всё ещё тогда, в самом зародыше.  — Ох, не завидую я вам, — повторил водитель, потрясённо качая головой, — Это ж надо, лечить от психоза убийцу собственной дочери. Раз. Доктор резко выпрямился, широко распахивая глаза. Зрачок уменьшился до размеров крупинки сахара, а стально-серая радужка невероятно посветлела, став почти как полупрозрачный сигаретный дым.  — Что это значит? — не дрогнувшим голосом произнёс он, не оборачиваясь. Он сжал папку с историей болезни так сильно, что побелели пальцы — это было единственное, что выдавало его волнение.  — Ну, в смысле, — неуверенно заговорил герр Шнайдер, с некоторой жалостью поглядывая на соседа, — Вы разве не понимаете? Девять жертв, год назад… Два. Доктор Линдеманн медленно выдохнул. В стекле окна он ясно видел собственное лицо — ни единый мускул не дрогнул. Лишь прорезали лоб две крошечные морщинки. Он всё ещё не верил.  — Что — год назад? — тем же слегка напряжённым, но спокойным тоном спросил он, наблюдая за пролетающими за окном голыми полями. По чёрной земле расхаживали чёрные вороны, обрывками траурной ткани то тут, то там взлетая ввысь, в мрачные небеса, затянутое тучами стального цвета, как глаза безутешного отца. Чёрные клювы хищно раскрывались, издавая резкие отрывистые звуки, убивающие надежду.  — Ну… — наконец собрался с духом герр Шнайдер, — Это же вроде как Рихард Круспе сделал. Ваш пациент. Ведь так? Три. Доктор Линдеманн откинулся назад, бездумно глядя куда-то вверх, и одновременно вглубь себя. Пальцы расслабились, отпуская измятую папку.  — Да вы что, неужто правда не знали? — словно сквозь воду доносился до нео голос водителя, — Мне так жаль вас, правда жаль. Вороны насмешливо каркали далеко за окнами несущейся по шоссе машины, провожая её загадочными взглядами глаз-бусинок.