The Asylum Playlist

— Доктор Линдеманн, простите, но мы не можем забрать у вас пациента, — как всегда растерянно и неуверенно качал головой герр Лоренц, — По закону…  — Хотя бы поменять его на кого-нибудь другого, — совершенно неживым голосом произнёс доктор, — Я не могу лечить этого человека.  — Но почему? — совсем растерялся тот, нервно поправляя очки, — Вы можете сформулировать проблему? Мы сделаем всё, чтобы её устранить. Патологическая неуверенность в себе. Говорит о себе во множественном числе, якобы имея в виду коллег. Как его приняли сюда на работу? Как он стал главврачом?  — Это личное, — коротко ответил доктор Линдеманн, бросая взгляд вниз, на столешницу между ними.  — Мы правда не можем… — часто моргая, сказал герр Лоренц, стискивая пальцами какую-то бумажку, что делал всякий раз, когда начинал волноваться.  — Ясно, — психиатр откинулся назад, болезненно зажимая переносицу двумя пальцами, — Значит, шансов нет?  — Нет. Простите…  — Не ваша вина, — он поднялся на ноги, — Нет так нет.  — Вы извините нас, но это правда запрещено, — тонким голосом пропищал ему в спину доктор Лоренц. Доктор Линдеманн остановился в коридоре, опираясь рукой о стену. Голова болела с самого утра, и конечно, лучше не станет, если он сейчас увидит Рихарда. Так и стоял, пока его не окликнул доктор Ридель, как раз проходивший мимо:  — Доктор Линдеманн? С вами всё хорошо? Что-то случилось?  — Не совсем хорошо, — хрипло ответил тот, облокачиваясь о стену, запрокинув голову, бездумно глядя в потолок, — Да, кое-что случилось. Доктор Ридель подошёл ближе, взволнованно прижимая к себе какие-то папки, и в ожидании посмотрел на специалиста.  — Неприятная ситуация с одним моим пациентом, — произнёс доктор Линдеманн, глубоко выдыхая, — Ничего особенного. Хотел попросить герра Лоренца поменять мне его, а он не согласился.  — Это насчёт Круспе, что ли? — доктор непонимающе помотал головой, — Он же не буйный…  — Да уж, лучше бы буйным был, — неожиданно процедил сквозь зубы доктор Линдеманн, оторвался от стены и зашагал прочь, проводимый удивленным взглядом коллеги. Доктор быстро спустился по лестнице на первый этаж, обходя ковыляющих пациентов, которые, как обычно, оборачивались ему вслед, медленно склоняя головы набок, а затем неспешно шли дальше, подгоняемые конвоем. Охранники, по своему обыкновению, приветственно кивали психиатру, а когда он, не отвечая и даже не глядя на них, проходил мимо, лишь удивленно переглядывались, и кто-то закатывал глаза — зазнался!.. Но сейчас доктор не придавал этому всему особого значения, хотя и знал, чтó на этот раз оказалось причиной их повышенного внимания. Он никогда не позволял себе проявлять эмоции — и после смерти дочери эти «навыки» ему пригодились. Его профессия в принципе не предполагала никаких чувств, обобщающих мыслей, надежд, мечтаний — ничего, что могло бы помешать работе над теми, кто больше всего нуждался в реальности и здравомыслии. Но сегодня в мужчине что-то словно сломалось. Он быстро пересёк вестибюль, наскоро расписался в журнале. Стало вдруг ужасно душно, доктор почти задыхался, качая потяжелевшей головой, подсознательно пытаясь избавиться от дурмана, окутывающего мозг. Он скорее вышел на холодный свежий колючий воздух и остановился; закрыв глаза, доктор сделал глубокий вздох. Лёгкие расправились, в голове немного прояснилось. Мужчина открыл свои почти побелевшие с недавнего времени глаза с крошечным зрачком и взглянул куда-то вдаль, где за молодыми деревьями были видны высокий забор и ворота. Морщины на его лице углубились и стали четче, резче за безумную, впервые за месяц проведенную без сна ночь. Огромные ладони сжались в кулаки… и разжались. Мужчина медленно выдохнул и сошёл на тропинку, пряча руки в карманы и жалея, что не взял куртку. Больные, которых ещё не успели увести после прогулки, смотрели на него со всех сторон своими пустыми глазами, неспешно передвигая ноги. Доктор Линдеманн шагал по дорожке в обход блока D, исподлобья поглядывая на них. Его губы сжались в тонкую жёсткую линию, преувеличенно спокойный взгляд блуждал по серым стенам блока С, с которым с некоторого времени он оказался связан жизнью. Какая-то девушка, стоявшая у дорожки, протянула руку и коснулась его рукава. Мужчина в форме, её конвоир, внимательно наблюдал за ними в нескольких метрах, но не предпринимал пока попыток остановить её. Доктор Линдеманн притормозил и опустил взгляд на пациентку. Она протягивала ему в ладонях длинную, истрёпанную, когда-то красную ленту. Доктор, непонимающе взглянув в большие голубые глаза девушки, несмело взял ленту. Та удовлетворенно улыбнулась и так же, без слов, повернулась к нему спиной. Кудрявые волосы неопрятно рассыпались по плечам. Доктор Линдеманн, взглядом спросив разрешения у конвоира, неловко собрал волосы пациентки и бережно перевязал лентой. Девушка, терпеливо дождавшись конца операции, подняла руки и придирчиво ощупала «хвостик», а затем повернулась к доктору и с широкой довольной улыбкой захлопала в ладоши.  — Спасибо, пап, теперь среди девчонок в школе у меня будет лучшая причёска! — странно воодушевленным, словно бы механическим голосом воскликнула она. Словно кукла не в первый раз проигрывала сделанную давным-давно запись.  — Она всех так называет, доктор, не удивляйтесь, — подал голос конвоир, — Эми, идём, пора домой. Эми, всё ещё наигранно улыбаясь своей собственной несуществующей реальности, где она была ещё школьницей, побежала вприпрыжку по тропинке в сторону блока А. Доктор Линдеманн, не шевелясь, смотрел ей вслед. Вслед призраку многолетней давности. Черты подпрыгивающей на дорожке девушки поплыли, изменяясь, пересекаясь… Появились две косички крендельками, короткое голубое платьице, из-под которого вечно было видно трусишки… Девчонка оборачивается на бегу, озорно улыбаясь, веснушки на её прелестном личике похожи на божьих коровок:  — Не догонишь, не догонишь! Я лечу, смотри! Доктор на мгновение прикрыл глаза, прогоняя наваждение. Пропало голубое платье и косички, подпрыгивающие на каждом шагу — по дорожке бежала высокая девушка в серой «робе», её волосы перевязаны алой лентой. Вот и она исчезла в дверях блока А. Доктор хмуро поднял голову, глядя в серое небо. Его рука почти что автоматически опустилась в карман, тут же находя и стискивая в нём маленькую полупустую круглую коробочку. Жест, по которому он узнавал себя целый год. Обещал же себе, что оставит эту ужасную привычку, но сейчас точно не обойтись. Он чувствовал, как выступает на лбу пот — знак приближения нервного срыва. Он никогда не срывался. Ни разу. Таблетки всегда были под рукой. Окинув взглядом территорию, доктор Линдеманн вытащил упаковку антидепрессантов. Его руки спешили, на трясущуюся ладонь высыпались две таблетки. Знакомый горьковатый сухой привкус — и коробочка поспешно ныряет обратно в карман. Психиатр, сидящий на антидепрессантах — достойное дополнение в больнице, где главврач — патологически неуверенный в себе человек. Доктор, призрачно надеясь, что хотя бы на этот раз таблетки подействуют быстрее, чем обычно, медленно направился в сторону блока С, не поднимая головы. Никогда ещё коридор на втором этаже не казался ему таким бесконечно длинным. Резкий свет и гудение ламп раздражали; из палат доносились приглушенные причитания и выкрики. Пациент 1456, как и остальные «особо опасные», как раз вернулся с прогулки. Через окошки в металлических дверях на доктора, неторопливо шагающего по коридору, смотрели люди — кто-то с любопытством, кто-то со страхом. Мужчина-поджигатель, громко повторяя неразборчивые фразы, кружил по тесной комнате, но когда доктор прошел мимо, вдруг остановился, приблизился к окошку и долго посмотрел ему вслед. Женщина без одного глаза билась о дверь всем телом, визжа проклятия, её единственный глаз, широко распахнутый в безумии, вращался в глазнице; но, увидев доктора, она замолчала, прилипла к стеклу и тонким, резким, высоким голосом сообщила ему, что спала с его сыном. У доктора не было сына — она явно принимала его за кого-то другого. Все они видели в докторе того, кого хотели видеть. В помещении 1456 было на удивление тихо. Из-за двери не доносилось ни звука. Доктор Линдеманн замер перед ней, переминаясь с ноги на ногу, утирая бисеринки пота со лба. Он пока не мог заставить себя заглянуть в окошко.  — Я не виновен, — произнесли справа от него. За дверью, припав к стеклу, стоял высокий худощавый мужчина с длинными волосами и налитыми кровью немигающими глазами, — Знаете же, не виновен!  — Да, знаю, — сказал доктор в ответ. Пациент поспешно закивал:  — Это всё Машка, чёрт бы её побрал. Подставила меня. Психиатр кивнул. Тот, удовлетворённый ответом, более расслабленно прислонился к двери, сбрасывая со скрюченных плеч напряжение:  — Ходит теперь ко мне. По ночам заглядывает в палату. Видеть её не могу! Прогоняю, а она опять. У вас там что, охрана только пирожки в столовой охранять умеет?  — Что опять разшумелся? — донесся сзади сильный, властный голос Эбигейл, старшей медсестры блока С. Она, внушительно, но мягко топая по синему вытертому линолеуму, несла в руках поднос с лекарствами, — Не обращайте внимания, — обратилась она к доктору, — Это Степка наш. Степан Николаевич, к стене! Рассказывает всякие байки, то к нему бабушка ночью приходит, то барабашка какой, — она сунула поднос доктору Линдеманну в руки и принялась открывать дверь.  — Из России, что ли? — уточнил психиатр.  — Родился там, переехал потом, лет в семь, дел тут начудил, расплачивается вот. А вы чего стоите? К Круспе? Вам открыть? Не дожидаясь согласия, Эбигейл отперла дверь в палату 1456 и забрала у него поднос:  — Степка-то у нас не особо страшный. Вы только его не слушайте.  — Э-э-э, что значит «не слушайте»? — вмешался из палаты Степа, — И какой я Степка, я Степан Николаевич, имейте уважение, Эбигейл Батьковна. Доктор Линдеманн не стал слушать, что ответит находчивая медсестра. Он вошёл в приоткрытую дверь, самую страшную и опасную для него. Рихард Круспе сидел за столом и рисовал. Мягкие фломастеры оставляли на бумаге какие-то фантастичные линии.  — Доктор, — парень отложил рисование, — Я уж думал, вы меня забыли. Познакомились уже со Степой? Это работа. Отбросить все мысли, эмоции, предрассудки.  — Да, — произнёс доктор в ответ, словно пробуя, сможет ли он говорить своим обычным учтивым, но холодным тоном, — Ты общаешься с ним?  — Ну, он забавный, — Рихард поднялся на ноги, толчком загоняя стул под стол. Громкий звук чиркнул по мозгам, заставив доктора поморщиться, — И совсем не кажется сумасшедшим — так говорят врачи и сёстры. И я с ними согласен.  — Себя ты считаешь сумасшедшим? Лёгкая, почти мечтательная улыбка.  — Смысл мне что-то отвечать? Каждый здесь считает себя нормальным. И вы это знаете.  — И всё-таки?  — Ну, мне всегда говорили, что я вижу всё как-то неправильно. Поэтому я по-своему ненормальный.  — Понятно. Чем ты увлекался, когда был на свободе? Ты помнишь? Рихард опять отвёл взгляд, легко усмехаясь и водя пальцем по столешнице, подкрадываясь к рисунку на мягкой бумаге.  — Учился. Что ещё сказать? Музыку пробовал писать. Я на гитаре умею играть.  — Любишь музыку?  — Да, очень. Жаль, здесь нельзя её послушать. Парень сощурился, его ладонь сжалась в кулак, комкая бумагу.  — Здесь скучно, — сказал он изменившимся голосом, не отрывая взгляда от своих пальцев.  — Может быть… расскажешь, что ты слушал? — выдержав паузу, спросил доктор Линдеманн. Рихард пожал плечами:  — Да много чего. Сразу и не вспомнить… А вы что слушаете? Доктор внимательно на него посмотрел. Таблетки действовали.  — Мне нравится Guano Apes, — произнёс он, наблюдая за реакцией парня.  — А! — воскликнул тот, заулыбавшись, — Take my flesh I am real, what you gonna do, if I let you feel, — он делал головой резкие движения в такт словам, как на концерте, и с удовольствием прикрыл глаза, — Как я мог забыть?  — Что это за песня? — не меняя ни тона, ни выражения лица, спросил доктор, напрягаясь. Ему казалось, что он знает ответ.  — Не слышали? Cuts, — просто ответил Рихард, — Но сейчас мне больше по душе что-нибудь позадорней. Душа поёт и всё такое, — он, склонив голову, снова беззвучно засмеялся.  — Cuts, — осторожно повторил доктор, — Удары?  — В данном случае — порезы, — поправил Рихард.  — Ты знаешь эту песню наизусть?  — Да, я много песен знаю, — небрежно ответил пациент, — Очень люблю музыку. Просто сейчас не вспомнить. Вот вы сказали название группы — сразу, как вспышка, голос Сандры Насич в голове. Знаете, когда песня эта играет, прямо хочется носиться по городу и всё разрушать. Обязательно послушайте, если не слышали.  — Обязательно. Ты сказал, тебе сейчас больше нравится что-то задорное. Например?  — Ну, как объяснить… — затруднился Рихард, — Эй, вы чего так нервничаете?.. Доктор мимолетно приподнял уголки губ:  — Всё хорошо. Продолжай.  — Да? Ладно. В общем, есть такой трек, Into The Night. Santana, что ли. Я знаю только, что там поёт солист Nickelback. Такая песня, знаете, что после прослушивания хочется жить.  — Жить? В буквальном смысле?  — Ну… Как сказать. Такая… Животрепещущая, — нашёлся наконец парень, — Душу прямо начинаешь ощущать. Хочется чуть ли не петь. Очень хороший трек.  — Значит, ты очень любишь музыку.  — Ага. Жаль, что здесь нет магнитофона. Нам иногда включают радио, но там одна попса, — пренебрежительно отозвался Рихард.  — И как ты… выкручиваешься? — аккуратно спросил доктор Линдеманн. Пациент немного удивленно взглянул на него, не понимая, почему этот вопрос так важен.  — Ну, вспомнить пытаюсь, — сказал он, вновь пожимая плечами, — А что такое?  — Всё в порядке, — доктор ощутил, как снова подкрадывается головная боль. Он поднес ладонь ко лбу. Внезапно он отметил, что глаза Рихарда, которые казались ему раньше куда более темными, на самом деле очень похожи на его собственные. Светлые, почти прозрачные, с тонкими туманными линиями рисунка, длинными ресницами. Как глаза его дочери. Ненужные мысли лишь усилили мигрень. Мужчина сдавил пальцами виски, пытаясь избавиться от тошнотворного шума в ушах.  — Эй, что это с вами? — забеспокоился Рихард и сделал шаг в его сторону. Доктор Линдеманн моментально среагировал, выбросив вперёд руку, словно пытаясь его остановить:  — Нет! Стой на месте! Не смей приближаться! Парень послушно замер, с непониманием и беспокойством глядя на своего лечащего врача. Тот, вытянув вперёд руку, не глядя на пацента, отступил к двери и скорее захлопнул её. В безопасном коридоре было наконец тихо — никто не кричал и не бился о двери. Доктор Линдеманн, совершенно без сил прислонившись к стене, шарил в карманах, опять чувствуя, что начинает задыхаться. Круглая коробочка оказалась в его пальцах. Секунда раздумий, и он потянул её наружу.  — Тут камеры, доктор, — негромко сообщил ему Степан. Он стоял, как и раньше, прижавшись к окошку щекой, и внимательно смотрел на врача, — Аккуратнее. Коробочка с антидепрессантами после ещё секунды промедления выпала из его руки обратно в карман — быстрее, чем доктор Линдеманн успел обдумать слова пациента. Он мимолетно взглянул на Степу, снова прижал два пальца ко лбу, точно пытаясь сдержать боль, и почти побежал по коридору прочь от проклятой палаты 1456, практически наверняка зная, что ему вслед смотрят недобрые голубые глаза.