Любовь - это

Когда Гермиона так ровно держит спину и ее волосы закрывают щеки, Рон может поклясться: она дрожит. Но Гермионе Грейнджер ведь не бывает страшно. Не бывает больно или одиноко. Она ведь никогда ни о чем не жалеет. Но он слышал, как она плачет в подушку. Оплакивает свою семью. Оплакивает друзей. И все то, через что им — и ей лично — пришлось пройти. Сколько уродливых шрамов носила ее душа. Ей было это необходимо. И Рон никогда не уговаривал не-плакать, успокоиться. Он просто обнимал ее крепко-крепко и ждал, пока она перестанет всхлипывать, уткнувшись ему в плечо. Не прошепчет: «Прости, Рон, тебе ведь тоже тяжело». У Гермионы всегда было гипертрофированное чувство ответственности. За себя. И за них. В школьные годы они могли спокойно этим пользоваться, но не сейчас. Лимит исчерпан. Это стало слишком сложным. Ей пора заканчивать думать за троих. И перетягивать на себя их боль. Но ведь эта девчонка железная. Такая сильная. Гермиона Грейнджер оказалась искусной волшебницей, настоящим другом, но никудышней жертвой. Она все хранила в себе. Делала вид, что все хорошо. И крошила себя на куски. Душила попытками как можно скорее перешагнуть все это. Ведь у Гермионы Грейнджер Всегда. Все. Хорошо. Хотя она плакала не меньше других. И боли переживала ничуть не меньше. Но она слишком долго была сильной, чтобы быть слабой. Именно поэтому она сейчас возвращается в Хогвартс? Где память в тысячу раз яснее. А боль в тысячу раз острее. Хогвартс — их дом. Они сохранили его, чтобы покинуть. Она возвращается в школу, чтобы завершить обучение. Ведь жизнь просто продолжается. И теперь он просто провожает ее на Хогвартс-экспресс. Как когда-то. Только теперь не едет вместе с ней. Лишь провожает. Непостижимо уму. Кажется, весь мир перевернулся. А теперь они просто прощаются на вокзале перед отъездом Гермионы в школу. До абсурда нормально. Впору сойти с ума. Но они ведь такие здравомыслящие. Гермиона просто воплощение здравомыслия. Вон, даже галстук идеально затянут.  — Так зачем ты возвращаешься, Гермиона? Она строго хмурится.  — Рон, ты же знаешь, что мне необходимо закончить обучение. Тебе бы это тоже принесло пользу.  — Я потерял там брата. В моей жизни его хватило. Гермиона прикусывает губу. А в глазах море растерянности.  — Рон… Прости. Это было… жестоко. Я не хотела.  — Почему же ты не останешься?  — Хогвартс — мой дом. Там мне… будет лучше. Рон смотрит на нее, не зная, что сказать. Понимая, что она права. У него здесь семья. А ее даже не помнят родители. Он делает крошечный шаг, но Гермиона раньше преодолевает расстояние между ними, и Рон обнимает ее. Крепко. Тепло. Нежно.  — Берегите себя, — шепчет Гермиона. — Береги себя, Рон.  — Обещаю. Я люблю тебя.  — И я люблю тебя. Я очень тебя люблю. Рон обнимает ее крепче. Не зная, как он будет жить. Без этого сердца, что бьется сейчас так близко к нему. Слишком хрупкое солнце.  — Кажется, пора прощаться. Кому же ты теперь будешь напоминать, что скоро Хогсмид? Гермиона задрожала. Вдруг судорожный всхлип разорвал тишину, и она горько, отчаянно разрыдалась, захлебываясь, вцепляясь трясущимися пальцами в его плечи, обнимая так, словно он сейчас исчезнет навеки. Рон прижал ее к себе, гладя вздрагивающую спину. Его солнце. Он понял, что впервые за все эти сумасшедшие трудные годы останется без нее.