Погружаясь во тьму

Прошедшая ночь была самой страшной в её жизни. Ночь эта была бесконечно долгой, удушливой, наполненной запахом крови и отчаяния. Ночь, которая переходила в не менее страшное утро, затем день, и лишь когда закатное солнце осветило лучами площадь, на которой уже возвышался помост, ей дали отдышатся и перевести дух. Когда-то Джейн слышала, что у боли есть предел, что рано или поздно всё кончится, и она не будет чувствовать, но, по всей видимости, её обманули. Болело всё. К ночи особо ощутимо дали о себе знать полученные травмы. Немилосердно болели переломанные пальцы, разбитые губы опухли, превращаясь в подобие лепёшек, кости ломило от холода и продолжительного пребывания на голой земле. Сознание не желало покидать её, приходилось терпеть постоянную боль, мерно пульсирующую по всему телу. Джейн многим пожертвовала бы за возможность лечь так, чтобы она хоть немного утихла. Или за глоток воды. — Воды, — губы едва шевельнулись. — Дайте мне воды. Прошу. Больше просить о чём-то своих мучителей не казалось ей постыдным как прежде. Это не было унижением — это была лишь попытка выжить. А жить хотелось. Девушка осторожно шевельнулась, пытаясь сесть удобнее, и замерла поражённая новой волной огненной боли разлившейся по телу. Синие глаза затуманили слёзы. Джейн окинула взглядом изувеченное тело, просматривающееся сквозь обрывки платья, и разрыдалась от собственного бессилия. Она оплакивала свою семью, которую потеряла, себя, своё тело, которое никогда уже не будет столь же прекрасно как раньше. Когда её сонную и растерянную вытащили из дома посреди ночи, она и представить себе не могла, что ждёт её в будущем. Она видела такое прежде, но никогда не думала, что её ждёт подобная участь. Испуганная и одуревшая от чужих громких криков она едва передвигала ноги, и лишь перед тем, как кто-то толкнул её в спину, она успела обернуться, чтобы увидеть собственный дом занимающийся пламенем. Позже, распятая на дыбе, с кровоточащими ногтями — кто—то загнал под них иглы, она, давясь слезами и собственным криком, раз за разом повторяла, что ни в чём не виновна, в то время как холодный и бесстрастный голос увещевал её покаяться в преступлениях, о которых Джейн не было известно. Она и правда была ни в чём неповинна. Она не умела подчинять людей своей воле. Не в её силах было остановить голод и холеру, пришедшую из-за леса с туманных болот. Но кому есть до этого дело, когда виновник всех несчастий найден. Джейн сделала судорожный вздох. Новая искра боли вновь вспыхнула где-то под рёбрами, на миг отнимая зрение и дыхание. У Джейн были сломаны ребра. Их сломали в тот момент, когда она первый раз сказала, что ни в чём не виновна. Много в чём обвинили её, и каждый раз несогласие приносило ей новую волну боли. В конце концов, Джейн решила молчать, всё равно ей не желали верить, но и это не остановило мучителей. Ей сломали пальцы. Хруст собственных костей, до сих пор мерещился ей в темноте. А потом её снова били. Били долго, методично и с особым усердием. Первый удар пришёлся уже по переломанным рёбрам, выбив из лёгких остатки воздуха. Второй — по лицу, из разбитой губы потекла кровь, неприятным привкусом оседая на языке. Третий — по спине, судорогой скрутило тело. Четвёртый — вновь по лицу, и кровь из рассеченной брови залепила глаза. Слёзы текли по лицу вперемешку с кровью и застилали глаза. Джейн вгрызалась в собственные запястья, не сдерживая крика, извивалась, слыша, как хрустят кости и собственная кровь булькает где-то в горле. И не могла произнести ни слова. Ей нечем было дышать, каждый судорожный вздох новой болью выжигал тело, и Джейн казалось, что это не кончится никогда. И лишь когда сознание стало меркнуть, она услышала голос, заставивший палачей отступить. Пробормотав что-то невразумительное, почти ослепшая от крови заливающей глаза, оглохшая от собственных криков, она прикрыла глаза проваливаясь в темноту. Кто-то склонился к ней, говоря, что-то далёкое и неразборчивое, но она уже ничего не слышала. А очнулась она лишь, когда в лицо ей плеснули ледяной водой. Она не знала, сколько пробыла в забытье, но смутно понимала, что больше ей такой роскоши не позволят. Какой-то человек, в чёрной маске возвышался над тяжело дышащей Джейн. — Скажи правду, и тебя отпустят, — голос инквизитора был низок и холоден. Джейн поёжилась от этого холода, и ей почудилось, что голос этот ей знаком. — Говори! — нетерпеливо подал голос мучитель и склонил голову набок, выжидая ответа. Джейн не знала, что говорить. В очередной раз повторить «не знаю», «я не виновна»? Всё равно не поверят, а потому предпочла молчать. А затем взвыла протяжно и громко, когда плеть обожгла кожу, полосуя её кровавыми росчерками. Ударов было слишком много, чтобы их сосчитать. Джейн и не пыталась, лишь новая боль, которая прочно и уверенно засела в теле, отнимала все её мысли. Долго ещё тишину темницы нарушало свист хлыста и жалобные крики Джейн, которая не умела молчать, когда плоть разрывается на части, когда кожа лохмотьями свисает с тела, обнажая мясо. А когда, наконец, всё кончилось, и умиротворяющая тишина коснулась слуха, Джейн распласталась на полу камеры, щекой прижимаясь к холодным камням и не смея шевелиться. За забранным решёткой окном темницы солнце, клонилось к закату. Джейн прикрыла веки, отгоняя воспоминания прошедшего дня и ночи, ей не хотелось думать об этом. Смутно она понимала, что всё так просто не кончится, что ещё не все испытания она перенесла. Джейн вновь вдохнула, пытаясь дышать медленно и размеренно. Жить по-прежнему очень хотелось.