Погружаясь во тьму

«За прекрасным всегда скрыта какая-нибудь трагедия». (Оскар Уайльд)

Сегодня на ней тёмно-красное платье. Как та кровь, что она отняла, и что ей суждено ещё будет отнять. Как тот закат, осветивший её возрождение, когда она впервые открыла глаза в своей новой жизни. Джейн выходит вперёд и улыбается. И нет ничего весёлого в этой улыбке, всего лишь движение губ. Женщина, корчащаяся от боли, у её ног, тянет к ней тонкие руки и сыпет проклятья, не имея возможности добраться до врага. Джейн не отводит пронзительного взгляда от жертвы, и продолжает равнодушно улыбаться. Она знает боль изнутри. Она владеет ей. Упивается. А ещё Джейн знает, что боли невозможно противиться. К ней нельзя привыкнуть или принять. Она всегда будет невыносима. Нова. Остра. Можно лишь научится молчать, загонять крики поглубже в глотку, глушить, давить в зародыше. Джейн делает уверенный шаг вперёд, к вздымающемуся в небо пламени, и через миг, ребёнок, сидящий на её руках, пропадает в этом огне. Время останавливается. Замирает дыхание, слышится лишь истошный крик женщины, создавшей монстра — бессмертное дитя. Джейн думала, что убить невинного ребёнка, будет невероятно трудно. Бессмертного, но всё же младенца. На деле это оказалось не сложнее, чем уничтожать всех остальных. Джейн не отводя взгляда, смотрит на пламя, рвущееся к ней. И из пламени того, мёртвые тянут к ней свои руки, требуя отмщенья. Шевелят сухими губами, смотрят на неё из зарева, а вместо глаз у них чёрные провалы и пустые глазницы. Джейн тихо смеётся. И смех её теперь совсем не нежный и светлый. Хриплый. Надрывный. Совсем не девичий. Человеческая жизнь её оборвалась на её семнадцатой осени, а она смеётся как зрелая женщина многое пережившая и повидавшая. Химеры прошлого всё ещё тянут к ней свои уродливые лапы, вновь и вновь пробуждая мучительные воспоминания, воскрешая в памяти похороненные образы. Прошлое оставило слишком яркие следы, и если на теле они полностью исчезли, то в душе оставили глубокие кровоточащие рубцы. Мимолётным видением в ясных глазах скользит боль, и исчезает, растворяясь в кровавой радужке. А Джейн продолжает улыбаться. Ненависть растягивает бледные губы в улыбке. Ненависть слышится в её смехе. Ненависть, срывается со словами, отравляя воздух. Наполняет. Неотвратимая, яростная, заполняющая сердце и рвущая кожу. Ненависть смотрит глазами Джейн и несёт страдания. Джейн моргает, и расправляет хрупкие плечи. Силуэты, сотканные из теней и огня, рассыпаются пеплом, оседая в безупречной памяти. Десять лет прошло с тех пор как она и Алек попали к Вольтури. Десять лет как Джейн распрощалась с человечностью, познала истинную силу, скрытую в ней, и отомстила. Она не помнила, как именно, и когда поняла, что её убийцы всё ещё живы, скорее почувствовала, и бросилась туда, где умерла человеком. В ночи она бежала гонимая своими страхами, преодолевая препятствия и не замечая ничего, и на исходе следующего дня добралась, наконец, до долины, в которой располагалось их селение. Вышла из леса и замерла. Ничего не поменялось. Жизнь продолжала размеренно идти. Убийцы её, так рьяно желающие её смерти, продолжали заниматься своими будничными делами: мужчины отстраивали строения пострадавшие от внезапно возникнувшего пожара; женщины останавливались посреди улицы, переговаривались, и зазывали домой заигравшихся детей. Ярость вскипела тогда в застывшем сердце, вспыхнула под опущенными веками, разлилась ядом по телу, и обрушилась на всех, кто стоял на её пути. Ночь та была пропитана криками и запахом крови. Губы Джейн дрогнули в улыбке при славном воспоминании. Хэйвуд умер первым. О, как упоительны для неё были его муки. Словно музыка звучали крики. Она пришла за ним ночью. За шкирку вышвырнула его на улицу, и возвысилась над ним, величественная и неуязвимая. А он смотрел на неё снизу вверх, как побитая собака, бормоча невнятные мольбы, и не смея двигаться под презрительным взглядом неистовых рубиновых глаз. «Нельзя противиться тому, кто может тебя сломать». Она сломала. Ударила ребром ладони — перебив позвонки. А затем смотрела, как жизнь потухает в его глазах, сожалея лишь, что принесла ему недостаточно страданий. Словно со стороны она наблюдала за всем, что происходило потом, и не умела остановиться. Она ходила по улицам, заваленным мертвецами, и сеяла панику среди тех, кто ещё дышал. Мёртвые лежали вповалку, переломанные и изувеченные, с оторванными руками, разодранными шеями и пробитыми головами, а в глазах их замирал ужас. Ненависть, в тот момент, стала спасением, движущей силой, толкающей вперёд. Джейн чувствовала, как наливается она внутри словно созревший плод, переливается всеми цветами и освещает дорогу. Ненависть стала всем, что нужно ей было отныне. Пока она будет чувствовать её, она будет знать, что жива. Смирение и милосердие — добродетели, внушаемые с детства, стали пустыми словами. Смирение — путь слабых. Милосердие — путь глупцов. Ничего вернуть было нельзя — но можно отомстить. В конце концов, ненависть, ядом застилающая глаза — затмевала боль. И этого хватало, чтобы сделать её часть себя. Она не собиралась оставлять им шанса. Ни единого. Никому. Даже тем, кому посчастливилось не попасть ей в руки сразу. Ворота оказались надёжно заперты, когда те, что ещё мог унести не отделённые от туловища конечности, бросились к единственному шансу на спасение. Джейн бросила горящий факел, наблюдая, как пламя захватывает в свои владения всё, до чего могло дотянуться, едва не касаясь её. Она не слышала криков, хотя знала точно, они были. Чужой страх волнами проносился мимо неё, растворяясь и затихая где-то за спиной. И Джейн стояла посреди пылающего безумия, запрокинув голову к небу и улыбаясь, пока чьи-то руки уверенно не обхватили её, унося прочь. А затем долго ещё ходила кругами вокруг пепелища, не решаясь подойти ближе. Много позже сгребая в ладони чёрный пепел и любуясь им как самым ценным из сокровищ. …Прикосновение пальцев Алека, скользнувших по плечу, отзывается где-то внутри задавленным страхом. Она не вздрагивает и не отступает, но чужие прикосновения до сих пор вызывают у неё неприязнь. Даже прикосновения тех немногих, кого было способно любить напитанное злым ядом сердце. Джейн разворачивается и смотрит в пустоту, идя вперёд, не обращая внимания на Феликса, безжалостно рвущего на части провинившуюся бессмертную. Не обращая внимания на Алека и Деметрия, бесшумными тенями, следующих позади. Многое она потеряла, приняв свою новую сущность, но обрела ещё больше. Вольтури научили её выживать и показали, как жестока жизнь. Своих врагов она не щадила так как понимала, что и ей не будет подарено такой милости. А ещё она знала, что ничто и никогда не может успокоить и унять гложущую её боль. Так пусть же тогда и все остальные захлебнутся в ней.