Цейтнот

Волосы Клинта золотились в ласкающих лучах заката, он казался таким домашним и расслабленным, и Ванде, глядя на него становилось невыносимо уютно. Залёгшие в уголках глаз морщинки выдавали уже не юный возраст, но это лишь красило. Наверное, лет двадцать назад он был тем ещё ловеласом. Непременно с длинными волосами, с серьгой в ухе, кидал на девушек заинтересованные взгляды, от которых у них подкашивались ноги. Сейчас он был спокойным, но иногда шальной характер давал о себе знать. Клинт шутил, и эти шутки сквозили сарказмом. Но в сторону Ванды он старался их не употреблять: боялся обидеть. Она уже час наблюдала за тем, как Бартон чинит прогнившие ступеньки на крыльце, яростно забивая гвозди в доски. Ей нравилось смотреть на то, как он работает. Лицо его было сосредоточенным, взгляд — уверенным и слегка прищуренным. В такие моменты он был похож на сокола, внимательно выслеживающего жертву. Мышцы под футболкой то и дело напрягались, вычерчивая рельеф, и Ванда никак не могла отвести глаза от этого зрелища. Было в этом что-то запретное, неуместное, и от этого ещё более желанное. Руки у Клинта были накачанные, под кожей выступали вздутые вены. Чем дольше Ванда на них смотрела, тем сильнее к ним хотелось прикоснуться. Она растерялась и невольно поправила рукава собственной рубашки. Сложно было не заметить, как странно Клинт смотрел на её шрамы, когда пытался научить плавать. Его взгляд тогда её смутил, испугал, заставил почувствовать себя невероятно глупой и осознать, какую непоправимую ошибку она собиралась совершить. Ванду передёрнуло от воспоминаний. Её жалкие попытки удержаться на воде были неловкими, она чувствовала себя нелепо. Впрочем, сам Клинт её не стыдил и вообще ни коим образом не давал ей понять, что он над ней насмехается. Невероятно тактично с его стороны. Бартон забил последний гвоздь и, осмотрев результаты своей работы, довольно улыбнулся, взглянув на девушку. Она улыбнулась в ответ, но тут же опустила глаза, рука сама собой потянулась, чтобы заправить волосы за ухо. Но Ванда тут же осознала, что открывает лицо, и поспешно убрала руку, чем вызвала у Клинта лёгкий смешок. В последнее время она изучала Бартона, словно была снайпером, а он её целью. Она заметила, что он был левшой. Для неё это стало настоящим открытием, казалось, что Клинт из другого мира, не такой как все. Он держал ложку в левой руке, причудливо водил ручкой по бумаге, странно наклоняя лист, из-за чего его почерк был не похож на все остальные. Ему было трудно пользоваться ножницами, которые были предназначены для правшей, холодильник открывался не в ту сторону, в которую бы ему хотелось, выключатель всегда находился не там, где было удобно. Ванда ради интереса решила попробовать написать что-нибудь левой рукой. Пальцы судорожно дрожали, ручка выскальзывала из них, словно ядовитая змея. Было дико неудобно, после нескольких попыток вывести самые обычные слова Ванде казалось, что её клонит в левую сторону и вообще голова перестаёт соображать. Наблюдение за Клинтом постепенно входило в некую привычку, ритуал. Он тщательно следил за собой: бегал по утрам, правильно питался. Ванде хотелось быть похожим на него, всегда весёлой, жизнерадостной, тоже хотелось бегать с ним по утрам, читать одни и те же газеты, уметь водить машину. Хотелось быть полезной, нужной, заслужить не просто доверие, дружбу. Не потому, что она вся такая бедная и несчастная и её надо оберегать, а потому, что она вполне могла бы стать хорошим другом. Впрочем, откуда ей было знать, смогла бы она? У неё никогда не было друзей, брат не считался. Он был семьёй, а это совсем другое. Возможно, Клинт уже её семья. Пьетро отдал за него свою жизнь, это автоматически сделало его ближе к ней. А забота, которую он ей подарил, была тому подтверждением. По крайне мере, Ванде очень хотелось в это верить. Несмотря на всю свою радость, Клинт был невероятно серьёзен. Порой немного угрюм, но выражение его лица редко совпадало с настроением. Он мог улыбаться, но в тоже время на кого-нибудь сердиться. Его выдавали едва заметные детали: дрогнувшие губы, недовольно выгнувшаяся бровь, дёрнувшийся нос. А ещё его настроение можно было узнать по глазам. Они всегда его выдавали. Рядом с ней Клинт старался быть весёлым, надеялся, что это заставит Ванду вынырнуть из своих мрачных раздумий, и иногда это срабатывало. Невозможно было не улыбнуться Бартону, его смех был заразительным, звонким. Казалось, закроешь глаза, а рядом смеётся ребёнок. Но порой он бросал на неё такие взгляды, от которых у Ванды мурашки бегали по спине. В его серых глазах она читала сочувствие, сожаление, заботу, укрывающую её с головой. Такие взгляды невольно её раздражали, не хотелось выглядеть маленькой разбитой девочкой, пусть как раз и такой она сейчас и была. Она должна была выбраться из это кокона, доказать ему, что она смогла пережить не самый лучший период в своей жизни. — Чего ты там так усердно строчишь? — поинтересовался Клинт, выдёргивая Ванду из размышлений. Она вздрогнула и уставилась на блокнот в своих руках. Страница была полностью исписана её мелким убористым почерком. — Психотерапевт дала мне домашнее задание. Каждые три часа писать свои мысли. Что-то типа дневника. — Я вижу ты отнеслась к этому со всей ответственностью, — заметил Бартон, и голос его сквозил похвалой. Он был искренне рад, что она не упрямилась, не выказывала недовольство, а покорно трудилась над собой. Это давало ему надежду, что Ванда стремится вылечиться, старается. — И о чём же ты сейчас пишешь? — полюбопытствовал он, зная, что на столь интимный вопрос девушка ему не ответит. — Это личное, — уклончиво пояснила она, и Клинт понимающе кивнул. — Дописывай, Лора уже приготовила ужин. Я даже отсюда чувствую запах свиной отбивной. Ванда перечитала последнюю строчку, собиралась было добавить кое-что ещё, но, засомневавшись, закрыла блокнот и прижала к груди.

***

Ночью начался дождь, он барабанил по стёклам, мешая спать, и Ванда ворочалась в постели почти до самого утра, пока не догадалась закрыть окно. Проснулась она только к обеду, вся разбитая, и голова неимоверно раскалывалась, хоть на стенку лезь. Дети скучали в гостиной: Лила свесилась с дивана и монотонно ныла, что ей нечем заняться, Купер игнорировал сестру, лениво переключая каналы на телевизоре. В детской Лора вязала пинетки, сидя в кресле-качалке, а Нейт тихонько посапывал в кроватке. — Если ты ищешь Клинта, то он спит, — прошептала Лора, не отрывая взгляда от вязания. Спицы в её пальцах двигались быстро и ловко, только и успевай следить. На шее висела цепочка с обручальным кольцом её мужа. — Нейт всю ночь капризничал, и Клинт не выспался. Ванда кивнула, и собиралась было уйти, как Лора отложила вязание и внимательно на неё посмотрела: — Возможно, я сейчас скажу совсем не то, что ты предпочла бы услышать. Я бы хотела сказать спасибо Пьетро за тот поступок, что он для всех нас совершил, — Ванда невольно поджала губу и нахмурилась. С Лорой они хорошо общались, но никогда друг с другом не откровенничали. — Знаю, это звучит немного странно, но я действительно ему благодарна. И тебе тоже. Наверное, Клинт уже говорил это… — голос Лоры дрожал, она расчувствовалась, едва сдерживаясь. — Если бы не твой брат, дети остались бы без отца, а я без мужа. Мы не хотели тебя оскорбить тем, что назвали сына в его честь. Это как дань уважения, знак памяти. Ванда скосила взгляд в сторону детской кроватки и кивнула. Слова Лоры больно резали по сердцу, стыдили, и ей было неловко такое слышать. Все хвалили её брата, называли героем, а она до сих пор считала, что он поступил невероятно глупо. Эту мысль сложно было вытравить из головы. Ванда поспешила замять разговор, понимая, что ещё чуть-чуть и она разрыдается. Её немного трясло, пока она шла по коридору, отстранённо вслушиваясь в скрип половиц. Она остановилась у входа в спальню Бартонов и воровато оглянулась. Медленно, боясь даже дышать, приоткрыла дверь и заглянула в комнату. Клинт спал, свернувшись калачиком, откинув одеяло в сторону. Ванда не видела его лица, лишь волосы, которые трепал ветер из открытого настежь окна. Она испытала неимоверное желание укрыть его, но тут же смутилась столь откровенно пришедшей в голову идеи и вышла из спальни. В последнее время её часто посещали странные мысли, и она ловила себя на том, что постоянно наблюдает за Клинтом исподтишка. Было в этом что-то неправильное, постыдное, словно подглядывать за человеком в душе. Ванда, пошатываясь, спустилась на кухню, чтобы сделать себе чай. В гостиной Купер и Лила игрались подушками, видимо, скука доконала и их. Лила верещала буквально на весь дом, перепрыгивая с дивана на кресло и обратно, не забывая при этом бить брата подушкой по ногам. — Ванда! Скорее иди к нам, ведь лава поглотит тебя, — закричала она, подзывая её к себе, и Ванда усмехнулась. Купер схватил сестру за руку, отобрал у неё оружие и повалил на пол, отчаянно щекоча ей бока. Лила вопила, давясь смехом и слезами, и Ванда широко улыбнулась. Они напоминали об их с братом детстве, как они ссорились из-за мелочей, например, из-за мороженого. Как отбирали друг у друга игрушки, как Пьетро однажды покрасил волосы её куклы зелёнкой, а потом она так горько рыдала, что ему стало стыдно. Как жаль, что им пришлось так рано повзрослеть и забыть о детских шалостях. Сейчас ей этого так не хватало. Захотелось сказать детям, чтобы они друг друга берегли и не давали в обиду, ведь всё, что у них сейчас есть — это семья. Но слова застряли в горле. Ванда не смогла заставить себя произнести столь банальную фразу и просто ушла на кухню, чувствуя разрывающую её пополам печаль. Настроение мигом испортилось.

***

Дождь лил весь день, весь вечер и явно будет терроризировать их всю ночь. Клинт изнывал, не находя себе занятий, пил пятую кружку кофе и уже в восьмой раз подряд выигрывал у сына в приставку. Надо было найти какое-нибудь дело, просто так Клинт сидеть не умел. Лора готовила ужин, Бартон чмокнул её в щёку, собираясь было почистить лук, но жена кивнула в сторону веранды: — Ванда скучает, сходи лучше к ней. Клинт удивлённо приподнял брови, но всё же подчинился. На улице было прохладно, дождь барабанил по недавно заменённым ступенькам, а девушка сидела на скамейке и что-то задумчиво писала, всё время покусывая кончик ручки. Несколько минут он наблюдал за ней, смотрел, как она морщит лоб, словно пытается что-то вспомнить, закусывает губу, поправляет волосы. На душе было спокойно от мысли, что Ванда так старается выполнить домашнее задание психотерапевта. Не артачится, а послушно изливает свою душу на клочке бумаги. В прошлый раз, когда она была такой покладистой, она серьёзно намеревалась убить себя. Но сейчас Клинт не беспокоился, ему казалось, что Ванда под контролем. Девушка наконец его заметила и, будто испугавшись, закрыла исписанный лист рукой. На секунду Бартон ощутил любопытство, захотелось прочитать, что же она там написала, но это было слишком подло. Он не мог себе такое позволить. Он улыбнулся. — Пойдём. — Куда? — удивилась Ванда, когда её схватили за руку и потащили на улицу. Ливень был такой сильный, что они с Бартоном тут же промокли до нитки. — Что ты делаешь? Клинт скинул с себя кроссовки и босыми ногами прошлёпал на лужайку. — Иди ко мне. Снимай обувь. — Зачем? — недоумевала Ванда, пытаясь прикрыть голову руками, хотя в этом уже не было необходимости. Мокрые волосы липли к лицу, было холодно. — Тебе обязательно нужен ответ на этот вопрос? Девушка удивлённо оглянулась, не понимая, что нашло на Клинта. Она долго колебалась, но затем всё же тяжело вздохнула и сняла кеды. — Чувствуешь? Траву под ногами? — поинтересовался Бартон, но Ванда покачала головой. Она ощущала лишь грязь, слякоть, а трава грубо щекотала ей пятки. Никакого удовольствия, ничего возвышенного. Клинт усмехнулся и пожал плечами. — Зачем ты вытащил меня под дождь? — не понимала Ванда, подходя ближе. Мужчина жмурился, подставляя лицо под ливень, улыбался, словно довольный кот, но ёжился от холода. — Мне было скучно. Ванда вздохнула и скрестила руки на груди. Клинт приобнял её за плечи, и она растерянно застыла, не зная, что делать. — Ты наверняка никогда не ходила по мокрой траве. Вот и первый раз. Можешь описать свои ощущения в дневнике и дать почитать своему доктору. Девушка потопталась на месте, понимая, что ничего не испытывает. Ноги замёрзли, она начала дрожать. Наверное, она совсем не понимает скрытого замысла Клинта. Никакого единения с природой, лишь раздражение. Может быть, это именно то, что отделяло её от всех людей и делало странной? — Скажи, ради чего мне стоит жить? Этот вопрос застал Клинта врасплох, он посмотрел на Ванду, отмечая, как серьёзно и невероятно взросло она выглядит. — Я не могу ответить на твой вопрос. Каждый для себя решает сам. — А ради чего живёшь ты? — Ради семьи. Людей, которых я могу спасти. Ванда отвела взгляд в сторону, чувствуя, что рука Клинта на плече прожигает на её коже дыры даже сквозь кофту. У неё не было семьи, ради которой можно было жить. Бартон хотелось сказать нечто такое, что приободрило бы её, но как назло в голову ничего не лезло. Была какая-то пустота, словно все мысли чего-то испугались и разлетелись кто куда. — Не хочу просто существовать, — призналась она. — Хочется делать что-нибудь полезное. — Ты ещё не окрепла. Встанешь на ноги и вернёшься к Мстителям. Я об этом позабочусь. Ванда открыла было рот, чтобы сказать, что она хочет быть полезной прямо сейчас, но промолчала. Клинт, наверное, думал, что она пока не готова, нестабильна для выполнения приказов. Ещё слишком слабая. Ей стало не по себе, и она выпуталась из объятий, снова ощущая какую-то опустошённость. Ей уже надоело быть нюней, хотелось стать сильной, как и раньше, вернуть себе стальной стержень, но сделать это было как никогда сложно. Невыполнимо. — Знаешь, иногда надо разобраться в себе и навести в своей голове порядок прежде, чем спасать мир, — пояснил Клинт. Ванда кивнула, не испытывая никакого желания спорить. В последнее время Бартон всё сильнее её смущал и разговаривать с ним было трудно. Она стащила блокнот со стола и поднялась наверх, бережно прижимая его к груди, боясь, что он намокнет.

***

Ночью сон не шёл, мешали дождь и хоровод мыслей, яростно копошащихся в голове. Ванда тяжко вздохнула и встала с кровати, включая ночник. Она раскрыла блокнот, вчиталась в последние строки и в ужасе уронила ручку. Девушка судорожно начала листать страницы, с каждый прочитанным предложением бледнея всё сильнее и сильнее. Почти через каждую строку повторялось имя Клинта, буквально каждое слово было о нём. Клетчатые страницы дышали им, жили. Ванда читала и не понимала, как такое могла написать. Здесь было почти всё: распорядок его дня, дата рождения, каждая фраза им сказанная была тщательно записана. Каждый миллиметр бумаги сквозил неописуемыми скрупулёзными деталями, всё это было написано с такой любовью, почти слепой, безрассудной, мнимой. Ванда дочитала и лицо её залила краска. Сердце бешено отбивало ритм, девушка вскочила. Она давно уже это заметила, но признавать всё никак не решалась. Клинт казался ей героем, с приставкой «супер». Она видела в нём объект немыслимой любви, питала к нему искреннюю симпатию. От одного только взгляда его хотелось сжаться в комочек и раствориться в его глазах. Это было так нелепо, по-детски наивно, и ничего не значило. Ванда старалась убедить себя в том, что всё это её воображение. Она просто нашла в Клинте союзника, друга, по случайности он оказался мужчиной, и тело, скованное гормонами, ответило. Объяснение было донельзя простым, банальным и оттого почти правдивым, но Ванда испугалась. Почти до паники, до дрожи, её охватил ужас. Он ведь женат, у него есть дети, она находится в его доме, общается с его женой. К тому же он старше, зачем она ему, такая глупая, да и ещё со своими тараканами в голове. На секунду Ванда успокоилась и выдохнула. Если не предпринимать резких движений, то никто не заметит её лёгкой влюблённости. А если её ничем не питать, то вскоре она зачахнет и всё вернётся на круги своя. От этой простой до невозможности мысли на душе стало легко, и Ванда даже улыбнулась. Блокнот она засунула куда подальше, решая не показывать его своему врачу. Скажет, что мыслей в последние дни у неё совсем не было. Несколько минут она просидела в ступоре, стараясь ни о чём не думать, пока из оцепенения её не вывел детский плач. Ванда вздрогнула и легла в кровать, надеясь, что ребёнка успокоят его родители. Но крик становился всё громче и от этого ещё раздражительнее, и никто подходить к малышу не собирался. Натаниэль надрывался долго, с усердием, будто специально. Ванда тяжело вздохнула и рассердилась. Раньше Нейт так себя не вёл. Ей пришлось встать и побрести в детскую, недовольно что-то бурча себе под нос. Она с трудом заставила себя войти в комнату и заглянуть в кроватку. Ребёнок весь покраснел, слёзы выступили на глазах, он отчаянно молотил маленькими ручками по воздуху и страшно плакал. Клинт резко вскочил, когда услышал плач младшего сына, и заметил, что Лора уже встала с кровати и накидывает на плечи халат. — Я сам, — остановил её Бартон, и Лора сонно зевнула, кивая. Сам так сам, в этом она ему не препятствовала. Клинт, борясь с усталостью, вышел из своей спальни и с неким удовольствием услышал, как Нейт затих. Он дошёл до детской и удивлённо округлил глаза, сон как рукой сняло. Ванда баюкала Натаниэля, что-то тихонько ему напевая, а тот спокойно гулил и тянул к ней свои пухлые ладошки. — Что? Зрение подводит? — с ухмылкой спросила она, увидев Клинта, и тот в лице изменился от этих слов. — Прости, — поспешила извиниться она, заметив это. Стало стыдно. — Я не думал, что ты… — он замялся и помотал головой, словно прогоняя наваждение. Ванда пожала плечами, показывая, что ей несложно. Карапуз оказался на редкость спокойным, если не считать нескольких последних ночей. — Знаешь, я рада. Рада, что ты не забыл поступок моего брата. Он будет жить, пока мы все его помним. И прости меня за то, что я тогда на тебя разозлилась. Ты правильно поступил, увековечив его имя. Пьетро бы это понравилось. Я серьёзно. Он бы тебя всю жизнь подкалывал на этот счёт, — Ванда грустно улыбнулась, млея от взгляда Клинта. Он казался ошарашенным. — Я не мог поступить иначе, — выдавил он из себя. — Я знаю.