Цейтнот

— Пойдёшь сегодня на пробежку? Ванда сидела за письменным столом и вертела в руках ручку, задумчиво-восторженно глядя в открытое окно. Было всего шесть утра, и ещё не успело потеплеть, с улицы на Ванду дул сильный ветер, трепал её длинные волосы, бессовестно шуршал исписанными листами её блокнота. Она вздрогнула. — Нет. От Бартона не укрылось то, как Ванда закрыла ладонью дневник, пытаясь спрятать от него свои мысли. Будто бы он мог увидеть. В любом случае, с такого-то расстояния, он мог разглядеть лишь россыпь синих букв на бледно-фиолетовой клетке, не больше. — Почему? — удивился Клинт, но Ванда робко пожала плечами. Она смотрела на него виновато, словно бы просила прощения за то, что потревожила. — Я всё равно тебе мешаю. — Ни капли! — Я не могу бегать в твоём темпе, а ты задерживаешься, ждёшь меня. Мне неловко, — тихо призналась она, почти что вжимая голову в плечи. И когда она успела стать такой зажатой? — Ты мне не мешаешь, — покачал головой Клинт. — Но если не хочешь, то я не заставляю. Она кивнула, напряжённо смотря на него, всё ещё закрывая рукой дневник. Будто в нём хранилось нечто важное и запретное для него. Краем глаза, уже уходя, он заметил, как Ванда облегчённо выдохнула, будто одно лишь его присутствие причиняло ей дискомфорт. Чем дольше Клинт смотрел на Ванду, тем сильнее он недоумевал. Она была с ним холодна, не так как в первые дни своего пребывания в этом доме, но былое доверие между ними словно бы пошатнулось. Она боялась лишний раз взглянуть на него, как делала это раньше. Старалась не говорить с ним, не тревожить по мелочам, и в такие моменты Бартон сильно скучал по прежней Ванде. По её оскалу дикой волчицы, по её смеющимся от его шуток глазам. Она старалась быть сдержанной наедине с ним, будто скованная цепями по ногам и рукам, и это слишком сильно бросалось в глаза. Клинт замечал странное поведение девушки, и его это беспокоило. Она всё чаще стала проводить время в одиночестве. Старалась отделать от домашних дел побыстрее, чтобы засесть где-нибудь в укромном местечке с дневником один на один. Клинт видел, как она остервенело исписывает девственно чистые листы, а потом, опомнившись, оглядывается по сторонам, проверяя, нет ли кого поблизости, кто мог бы нарушить её покой. Клинту казалось, что она его избегает. Да что уж казалось! Она действительно его избегала. Опускала взгляд в пол, когда он смотрел на неё, словно стесняющаяся девчонка, на которую впервые посмотрел парень. Отделывалась от него парой тихо сказанных небрежных слов и исчезала где-то в дебрях дома, и Бартон становилось неприятно. Его избегали, а это мало кому придётся по вкусу. Ванда бродила по участку живой тенью, держа на руках Нейта, пока Лора готовила ужин. Что-то шептала ему, баюкая и улыбаясь, целовала полулысую, покрытую пухом голову. И смеялась, звонко и чисто, глядя на то, как он трясёт в воздухе ручками. У Клинта сердце замирало, когда он ловил этот момент. Было в этом что-то до дрожи притягательное, что-то очаровательное в том, как Ванда держит его сына, как гладит его лицу, как прижимает к своей груди. Что-то внутри у Бартона переворачивалось от этого зрелища. Он ощущал себя покинутым. Раньше Ванда помогала ему с ремонтом: красила стены, носила инструменты, да просто могла сидеть рядом, и они болтали о чём-то своём, о каких-то малоинтересных мелочах. Ванда, сидя на досках, болтала ногой, смотрела на него из-под полупушистых ресниц, и этот взгляд колол его спину тысячью невероятно острых игл. Это был взгляд восхищения. И Клинту это нравилось. А к хорошему быстро привыкаешь. Он звал её с собой, боясь опуститься до жалких уговоров, и она нехотя шла. Испуганная, затаившаяся, робкая. Она сидела в углу, прижав к подбородку колени, наблюдала за тем, как он забивает гвозди, думала о чём-то своём личном, а Клинт, исподтишка глядя на неё, вспоминал их поцелуй. И в голове всплывали слова Наташи, грубые, разоблачающие, правдивые. Бартон всё пытался уловить в воздухе влюблённость, исходящую от меланхолической Ванды, вглядывался в её лицо, анализировал движения тела, ловил во взгляде несуществующие эмоции. Смотрел, глаза себе чуть ли не дыр стёр, но никак не мог понять, правда ли это. Действительно ли она в него влюблена? — Ты так часто заполняешь свой дневник. Тебе нравится? Ванда замерла, словно бы оглушённая, глаза её заметались по помещению, и молчание длилось непозволительно дольше, чем могло бы. — У меня задание от психотерапевта. Я пишу эссе. — На какую тему? — Ответственность. — И что же ты уже написала? — Клинт на неё не смотрел, изредка прекращал долбить молотком по стоически прямым гвоздям, чтобы слышать, что говорит Ванда. Но не надо быть гением, чтобы понять, что ей абсолютно не хотелось ему говорить о своих мыслях. Будто бы они какие-то неправильные, тёмные, постыдные. — Ответственность — это дар, потому что он дан не всем. Мы держим ответ не только перед другими людьми, но и перед самими собой. Мы даём себе обещания, и мы должны их сдерживать. И ответственность нам в этом помогает, — было видно, с каким трудом Ванде даются эти слова, будто она придумывает их на ходу. У Клинта было такое чувство, что он читает школьное сочинение Купера. — Любое наше действие влечёт за собой определённые последствия. И если бы мы не несли ответ, то мир бы захватил хаос. — В чём ты ответственна? — поинтересовался у неё Клинт. Ванда запнулась, не ожидая такого вопроса. Стушевалась, задумчиво кусая губы. — Жить за двоих — за себя и за брата. Не подводить его и делать всё, чтобы его смерть не была напрасной. Вот, например, ты чувствовал ответственность за меня, когда Пьетро заслонил тебя от пуль. Почему? Потому что он отдал свою жизнь за тебя, оставив меня одну. И тебя гложила совесть, заставляя страдать. Ты не мог не прийти ко мне. Слова Ванды больно резануло его по сердцу, хотя Клинт считал, что уже смирился со смертью Пьетро. Рука задрожала и молоток с грохотом опустился на пол, всего лишь в паре миллиметров от гвоздя. — Мы за всё в ответе. Я — за разрушенные города, убитых людей, созданного Старком Альтрона. Здесь же тоже моя вина. Ты — за свою семью, детей, этот дом… — За тебя. Губы у Ванды дёрнулись, смыкаясь. — Люди ответственны за свою любовь. Они влюбляются, дарят её другим, влюбляют в себя, а потом бросают тех, кого они любили, предают. Забирают чужие сердца. Влюбляясь, мы несём ответ за свои чувства, ведь они могут причинить боль другим людям. Бартон нахмурился и обернулся, но Ванда тут же перевела взгляд с него на свои руки. Было в её словах что-то весьма говорящее, откровенно-обнажённое. И Клинт вдруг разозлился, ему хотелось, чтобы Ванда призналась ему, сказала всё начистоту, а не кидалась в него обличающими, приторно абстрактными словами. Клинт хотел прочитать её дневник. Он слишком часто мозолил ему глаза, чтобы о нём даже не вспоминать. Ванда не всегда носила его с собой, Бартон знал, что она хранит его на второй полке прикроватной тумбы. Блокнот был слишком запоминающимся: ярко-малиновая обложка была словно тряпкой для быка. Пухлая тетрадь, возможно, хранила самые сокровенные мысли Ванды, и именно их Клинт и хотел знать. Однажды девушка забыла в машине свою сумку, и Клинт знал, что в ней лежит этот чёртов дневник и соблазняет его одним лишь своим гипотетическим присутствием. Ванда вернулась за сумкой минут через пять, и Клинт столкнулся с её испуганными глазами. Она наверняка подумала, что он возьмёт его пролистать. Будто чувствовала. Но Бартон слишком сильно уважал чужое право на личное пространство, чтобы просто так взять и влезть Ванде в душу. Клинт всю голову себе сломал, пытаясь придумать, как вывести Ванду на чистую воду. Ему казалось, что это жизненная необходимость, без правды он обойтись не сможет. И когда Ванда отказывалась с ним говорить, предпочитая увиливать, то желание разобраться у Бартона лишь усиливалось. Ванда не решалась подходить к нему ближе, чем на расстоянии вытянутой руки, и ему казалось, что с каждым днём дистанция всё увеличивается и увеличивается. И его это задевало, будто она намеренно сводила их общение на нет. Словно он в чём-то провинился перед ней, хотя Клинт и понимал, что Ванда пытается держаться на безопасном расстоянии, потому что — если, конечно, она действительно в него влюблена, в чём Бартон ещё не был уверен, — боится выдать себя. Но сколько бы она не старалась сдерживаться, её выдавали несущественные мелочи, на которые раньше бы Клинт просто не обратил внимания. Ванда могла зависнуть на несколько секунд, скользя липким взглядом по его торсу, когда он переодевался на озере. Пыталась не смотреть на него, когда он вытирался полотенцем. Усиленно отводила взгляд, развлекая на берегу Лилу, когда он, мокрый, проходил мимо. Пожирала его взглядом, делая вид, что не ему предназначается этот влюблённо-восхищённый вздох. Но кому ещё, разве что Куперу. Клинта смущал этот взгляд, рождал в душе странную радость, давно забытую, но уже знакомую. Он так чувствовал себя, когда на него точно так же заинтересованно заглядывалась Лора. Ответственность, — напоминал себе он, когда под боком сопела жена, а он бездумно разглядывал потолок, не в силах уснуть, зная, что где-то через несколько комнат спит Ванда. Намёки намёками, но надо иметь силу, чтобы во всём разобраться, а не делать выводы, полагаясь на собственную проницательность. И уши, которые иногда могут услышать то, что им не предназначалось. — Он тебе нравится? — Он симпатичный, с такими завихрушками вот тут, на висках, — Лила понизила голос почти до едва слышного шёпота, и Клинт, хоть и не намеревался подслушивать, всё равно встал под дверью, заинтересованно ловя лепет дочери. — У него очень яркий красный рюкзак, и он помог мне донести мой ланч. — Это так мило, — улыбаясь, протянула Ванда, и Клинт, не сдержавшись, заглянул в дверной проём, чтобы увидеть её лицо. Ванда забралась к Лиле под одеяло, наверное, читала ей сказки на ночь, и их обеих освещал лишь горящий рядом с кроватью торшер. И, по всей видимости, они обсуждали первый день Лилы в школе в этом учебном году. — А потом нас начали дразнить его друзья, и мы больше не виделись до конца уроков. Тупые мальчишки! — Его смутили, нельзя на это обижаться. — Если кто-то со своим мнением его смущает, то пусть ко мне больше не подходит. Мне нужны решительные, — деловито заявила Лила, насупившись, и Клинт едва успел подавить рвущийся из горла смех. — Найдёшь себе другого. — Это у вас, взрослых, всё так просто. Захотел — нашёл другого, а у меня не так! — Это же всего лишь симпатия. Даже не влюблённость, Лила. Такое быстро проходит. — А симпатия может перерасти в нечто большее? — поинтересовалась дочь, глядя Ванде в глаза. — Во влюблённость, а влюблённость — в любовь. — Любовь — самое сильное чувство? — Я думаю да. Самое сильное, что есть на свете. — Даже сильнее, чем смущение? — Конечно! Девочки замолчали, Лила словно бы осмысливала сказанное, а Ванда наблюдала за ней, накручивая прядь своих волос на палец. Клинт постучал в дверь, и обе синхронно вздрогнули. — Лила, тебе пора спать, завтра в школу. Ванда выползла из-под одеяла, и Клинт поцеловал дочку на ночь, пожелав ей сладких снов. Погасил торшер, прикрыл за собой дверь и тут же схватил Ванду за руку, когда она собиралась уйти к себе. — Надо поговорить. — О чём? — занервничала она, обеспокоенно теребя край футболки. — Давай спустимся вниз. Ванда шла следом, будто бы ведомая на казнь, и чувствовалась в её шагах некая обречённость и испуг. Ответственность, — напоминал себе Бартон. Мы несём ответственность за тех, кого приручили, — гласит бессмертный, набивший оскомину «Маленький принц». Клинт действительно отвечал за Ванду, за её родившееся чувство, за её страдания и переживания, за её поцелуй. И его это пугало. Пугала неизвестность и то, как Ванда расстраивалась. Клинт меньше всего хотел, чтобы она страдала по его вине. Бартон чувствовал себя виноватым, что не заметил этого раньше и не пресёк на корню, прежде, чем она успела его поцеловать. Он видел, как сильно Ванда корит себя за это, как она подавлена, как расстраивается, смотря на него. Бартон винил себя за то, что позволил ей разглядеть в нём героя, за то, что вызвал в ней противоречивые чувства. И причинил боль. Ответственность предполагает смелость признаться в собственной вине и бесхребетности. Клинт считал, что он вправе называть себя трусом. Он заслужил. Настало время проявить решимость. Ванда стояла перед ним, безлико потерянная, вслушивалась в ночной стрекот насекомых, шум ветра в кронах близлежащих деревьев. Ловила движения Клинта взглядом, запоминала. — Ты влюблена в меня? У неё спёрло дыхание, она перестала дышать, Бартон это заметил. Заметил, как она побелела и губы её дёрнулись, пытаясь ответить. — Что?! — она нервно рассмеялась, звонко и фальшиво, и смех этот прокатился по лужайке. — Ванда, я всё знаю, — он взял её за плечи, холодные и острые, и она затихла, в ужасе глазея на него с открытым ртом. — Необязательно притворяться, что всё хорошо, что ты ничего не чувствуешь. Не стоит отрицать, я догадался. Царила упруго неловкая тишина, ужас витал в воздухе невидимым сгустком, и у Ванды практически перестало биться сердце. Она присела на ступеньки, скованно сложив руки на коленях. Клинт опустился рядом. Они долго молчали. — Я понимаю тебя. С одной стороны, это прекрасное чувство и оно тебя питает, ты витаешь в облаках, мечтаешь, у тебя словно растут крылья за спиной. С другой стороны, оно тебя пугает, потому что ты понимаешь, что между нами ничего не может быть. Ты ведь это знаешь? Ванда моргнула, глядя куда-то перед собой, внутри рождалась дикая боль от понимания, что её разоблачили. — Да, — с трудом прошептала она. Клинт мягко взял её руки в свои, согревая. — Возможно, это даже не влюблённость. Просто интерес, любопытство, красивое чувство, замаскированное в любовь. Просто никто не проявлял к тебе свою заботу в эти последние месяцы. И то, как я к тебе относился, заставило проснуться ответные чувства. Я вижу, что ты не хочешь делать больно моей семье, я вижу, как ты давишь себя изнутри, запрещая даже смотреть в мою сторону. Я понимаю, каково тебе. В его ладонях её маленькая рука дрожала, но не от холода. Ванда едва дышала, царапая стеклянными глазами темноту перед собой. — Между нами ничего не будет. Я женат, у меня есть дети, я старше тебя на целую твою жизнь. Будь я даже свободен, у нас бы в любом случае ничего не вышло. Я не могу ответить тебе взаимностью, ты ведь понимаешь? Ванда напряжённо кивнула. — Ты должна смотреть на своих ровесников, искать своего человека среди них. В будущем ты оглянешься назад и со смехом вспомнишь, о чём сейчас думала. Это покажется тебе жуткой нелепицей. Не надо расстраиваться из-за этого. Я не твой человек. Клинт внимательно изучал, как меняется лицо Ванды, как она хмурится, чуть ли не плача, как поджимает губы, как прикрывает глаза, с трудом сглатывая. Она освободила свою руку, будто бы не желая прикасаться к Бартону впредь. — Прости меня, пожалуйста, за всё, — хрипло начала она. — Я сделала столько ужасных вещей, мне так жаль. Я знаю, мне не стоило даже смотреть на тебя, думать о тебе так, но… И прости меня за поцелуй, — Ванда всхлипнула, — я не хотела, не знаю, что на меня нашло. Как помутнение. Я просто смотрела на тебя и мне хотелось прикоснуться к твоим губам… Её голос дрожал, срываясь на визг, и Клинт обнял её, прижал к себе, и она вцепилась в него, шумно дыша в грудь. Обжигая. — Ну-ну… Всё в порядке, я нисколько не злюсь. Не стоит извиняться. Я сам виноват. — Ты ни в чём не виноват, это всё я! — Тише, не надо, — Клинт удержал Ванду, когда она попыталась возмутиться, прижал сильнее, носом зарываясь в её волосы. — Тише. Она старалась не плакать, кусала губы, давя в себе всхлипы, цеплялась ногтями ему в спину и судорожно вздыхала, опаляя шею жаром. Он гладил её по голове, утешая, ждал, пока она успокоится. — Не надо представлять меня героем. Я не такой. Я просто сделал то, что от меня требовалось. Не надо сразу же бросаться на первого встречного, что начинает о тебе заботиться. Ты ведь не собака. Клинт посмотрел Ванде в лицо, когда она от него отстранилась. Она выглядела до ужаса разбитой. — Не расстраивайся. — Мне стыдно. — Не надо стыдиться, — её волосы в его пальцах казались шёлком. — Я хочу уехать отсюда. Завтра же! Я больше не могу здесь находиться. Ты всё знаешь! Мне стыдно, — голос сорвался на крик. — Я не могу смотреть тебе в глаза. Клинт молчал, обдумывая это предложение. Он не решался её отпускать, ведь кто тогда о ней позаботится, проследит, чтобы она ходила на тренинги? Где гарантии, что она снова не впадёт в депрессию и не попытается себе навредить? — Я подумаю, ладно? Ванда покачала головой, закрыла лицо в ладонях. От неё одуряюще пахло болью и стыдом. Клинт отвёл её наверх, с замирающим сердцем смотрел, как она одиноко бредёт в свою комнату. Он обнимал этой ночью Лору и сквозь пелену спящих комнат ощущал, как Ванда плачет в своей постели.