Цейтнот

— Тема нашего сегодняшнего занятия — чувство вины и стыд. Перед тем, как уйти из жизни, большинство самоубийц испытывают вину за то, что собираются совершить. Они понимают, что их собственная смерть избавляет от проблем только их, при этом они обрекают окружающих их людей на страдания. Это оставшимся в живых придётся заботиться о похоронах, оповещать родственников, ходить на кладбища и прочее. Чувство вины усиливается, когда попытка суицида оказывается неудачной. Мы виним себя за многое: за то, что не получилось, за то, что кто-то помешал, за то, что струсили, за то, что хочется попробовать ещё или, наоборот, за то, что мы вообще попробовали. Вина рождает стыд. Мы стесняемся поделиться наболевшим с другими, потому что, узнав, что мы пытались покончить с собой, к нам начинают относиться с презрением. Ведь для большинства обывателей наложить на себя руки значит проявить слабость. И нам стыдно в этом признаться, потому что нам и так больно, а окружающие при этом нас травят. Люди замыкаются в себе, предпочитая ни с кем не делиться своими чувствами. Вина и стыд — базовые элементы жизни, но это негативные чувства, и нельзя их хранить в себе. Нужно избавляться от груза. Пока наставник говорил, Клинт с неприкрытым беспокойством разглядывал притихшую Ванду. Она сидела прямо напротив него, в каком-то старом бесформенном свитере, размера на четыре больше неё, и смотрела себе под ноги, низко опустив голову. Грязные непричёсанные волосы сосульками прикрывали её красные глаза. Бартон практически был уверен в том, что она прорыдала всю ночь. Она с ним не разговаривала, утром не вышла к завтраку, не поздоровалась с Лорой и детьми, молча уселась в машину, даже не глядя в сторону Клинта. Она не реагировала ни на утренний гундёж детей, ноющих, что в школу им жутко не хочется, ни на пытающегося привлечь её внимание Бартона. Он даже не знал, слышит ли она сейчас что-либо или с головой погружена в невесёлые мысли. Одно он знал точно — тема сеанса была как никогда кстати. Он тонул в собственной вине, Ванда тонула в собственном стыде. — В любом случае, есть ситуации, в которых вы виноваты и отвечаете только перед самим собой. И себя нужно простить. Есть ситуации, когда вы виноваты перед близкими, и нужно попросить прощения у них. Есть ситуации, когда вас делают виноватым, но вы себя таковым не считаете… Клинта немного раздражал монотонный бубнёж наставника, пока не сказавшего ничего полезного. Его угнетало мрачное настроение Ванды, и его гложило, что он приложил к этому руку. Он старался говорить с ней мягко, только бы не задеть её чувства, но всё равно Бартон ощущал себя так, словно бы сломал Ванде жизнь. Будто бы не пощадил её. Но лучше задушить её любовь в зародыше, чем пожинать плоды. — А теперь я раздам каждому по листку бумаги и вы должны будете нарисовать то, что вас беспокоит. То, что делает вас виноватым, то, что заставляет вас стыдиться. Можете пользоваться ручками, цветными карандашами, фломастерами, даже акварелью. Всё необходимое лежит на столике посреди круга. Клинту вручили альбомный лист, невероятно белый, аж рябило, и Бартон взглянул на Ванду. Она всего лишь на мгновение подняла на него свои глаза и тут же опустила, напряжённо шевеля пальцами, то и дело цепляясь то за свитер, то за волосы. Бартон не то, чтобы рисовать не умел, он даже не знал, что ему следует изобразить. Он знал, что его тревожит — Ванда, но стоит ли рисовать её? Наступила тишина, наставник включил какую-то заунывную музыку, больше похожую на шум прибоя. Наверное, она должна была расслаблять, но Клинта она вгоняла в тоску. Он бездумно провел остро заточенным карандашом по бумаге, лишь бы что-то было, и снова посмотрел на Ванду. Она также бездумно водила ручкой по листу. Бартон попытался сосредоточиться, но Ванда отвлекала. Она выглядела до боли несчастной и в сердце от этого неприятно щемило. Он вчера ночью разрушил её мечты. Клинт понимал, что в сложившейся ситуации поступил как никогда правильно, но всё равно было тошно. На лицо Ванды упала прядь, и Клинт карандашом повторил её изгибы. Вина. Нужно нарисовать её. Он зарубил чувства Ванды на корню. Бартон прочертил волну, ещё одну, получилось нечто, похожее на корень дерева. Он понимал, что Ванде было крайне неприятно слышать его обличающие слова, больно. Но она была неглупой, она прекрасно понимала, что между ними вряд ли что могло получиться. Нельзя было тешить её надеждами, это чревато. Клинт был уверен, что Ванда его понимает, просто ей нужно время, чтобы успокоиться. — Это сердце? Клинт вздрогнул, когда наставник, в этот раз мужчина, подошёл к нему сзади, вглядываясь в его рисунок. Бартон кивнул. — Кто-то пустил корни в ваше сердце? — заинтересовался психолог, и Клинт напрягся, глядя на свой изрисованный неумелой рукой лист. Корни пронзали анатомически правильное сердце, в силуэте дерева едва ли можно было узнать лицо Ванды, но психолог явно угадал. Он смотрел прямо на неё. — Вы ведь не пытались покончить с собой? Ходите лишь в качестве поддержки? Клинт кивнул. — Вините себя в том, что кто-то оставил в вашем сердце свой образ, или стыдитесь этого? — Скорее виню себя в том, что я пустил корни в чью-то душу. — Но разве это от вас зависело? — Я этому способствовал. Клинт страшно хотел знать, что нарисовала Ванда, что на душе у неё, но рисунка он не видел, заметил лишь, что она рисовала углём. Когда психолог разглядывал лист Ванды, он поднял на Клинта глаза, и у него внутри внезапно похолодело. — Ну, пожалуй, на сегодня хватит. Время для объятий. Учёными доказано, что… Ванда смотрела на Бартона настороженно и навстречу ему не шла, поэтому пришлось ему сгребать девушку в охапку. Она была напряжена, почти не двигалась, и на секунду Клинту показалось, что он обнимает дерево. Затем Ванда мучительно выдохнула и привычно положила свою голову ему на грудь, и он прижал её к себе, чуть ли пытаясь в ней раствориться. От неё пахло старым, залежавшимся в шкафу свитером и ластиком, прошедшимся по бумаге. — Это скоро пройдёт, — прошептал он ей на ухо, и она кивнула, обнимая его крепче. Клинт едва дышал, слушая, как ему в грудь бьётся её сердце, и думал о том, что именно испытывает к Ванде. Ответственность, чувство долга, заботу, нежность. Внутри разливалось нечто чистое и горячее, и определение этому Бартон дать не мог. Было лишь понимание, что он испытывает к Ванде далеко не просто дружбу.

***

Проще было делать вид, что болезнь прошла, чем в слезах признаться, что ей всё ещё тяжело. Ванда искусно притворялась, натягивала на лицо лёгкую улыбку, стараясь не слишком переборщить, иначе выходило неестественно. Она всё равно пыталась как можно меньше времени проводить с Клинтом, просто-напросто рядом с ним ей становилось неловко, к тому же он взял за привычку смотреть ей прямо в лицо. В такие моменты Ванда боялась, что он заметит, что она насквозь фальшивка. Она действительно пыталась, старалась изо всех сил, вдалбливала себе в голову, что должна вычеркнуть свои чувства к Бартону из сердца. Не выходило, Ванда лишь злилась на себя за бесхарактерность и трусость. Наедине с самой собой ей хотелось взвыть, ногтями впиваясь себе в кожу, лишь бы заглушить душевные страдания. Когда она выходила из комнаты, то излучала ложную радость и дышала через раз, лишь бы никто не увидел, что она прогнила изнутри. Если Лора и дети верили на слово, просто потому что плохо её знали, то перед Клинтом притворяться было страшно. Ванда боялась, что он её раскусит. Раньше она легко могла обвести его вокруг пальца, сейчас же это сделать было труднее. Он теперь знал её как облупленную. Возможно, если бы они больше друг друга не видели и не общались, ей было бы легче. Она смогла бы быстрее его забыть, по крайней мере, постаралась бы. Но Клинт отпускать её не спешил. Ванда не знала, как начать разговор. Не знала, с какой стороны подойти к проблеме и как найти в себе силы вообще решиться на это. — Ты пришла? — удивился Клинт. Ванда сидела на недостроенном крыльце гостевого домика, пряталась от накрапывающего дождя и участвовала в воображаемых диалогах. И тут же подорвалась, услышав его голос. — Думал, ты сегодня весь день будешь с Лорой. Я тут только что докрасил стену и мне нужно сходить за инструментами. Ты что-то хотела? Ванда замялась, чувствуя, как внутри от одного только взгляда Клинта разливается трепет. И что-то яростно крутится в животе, когда он облизывает губы. Вкус которых она знает, но уже не помнит, и так хочется возродить это ощущение покалывания на собственном языке. — Мне нужно с тобой поговорить. — Да? — Клинт, кажется, насторожился, судя по тому, как он сдвинул брови к переносице. — Тогда давай пройдёмся. Ванда молчала, собираясь с мыслями, пыталась отогнать навязчивые образы и успокоиться. Бартон задумчиво разглядывал её профиль, и это бесило. — Я бы хотела пожить в городе. Клинт остановился, и Ванде пришлось притормозить, хотя разговаривать на ходу ей было удобнее. — Почему? Девушка мотнула головой, чтобы ветер неаккуратно растрепал её волосы и закрыл лицо. Сердце колотилось на корне языка. — Это из-за… того, что… да? — Д… Нет! Клинт растерянно моргнул и его лицо исказилось в гримасе типичной жалости, которую он испытывал к Ванде. Её это разозлило. И придало сил. — Я больше не хочу здесь жить! Не потому что вы плохо ко мне относитесь, отнюдь! Просто я не могу злоупотреблять вашим гостеприимством. Это слишком. Я уже оправилась, мне лучше, я хожу на сеансы, делаю успехи. Вчера психотерапевт меня похвалил. И я действительно чувствую, что я выздоровела. Поэтому я больше не вижу смысла находиться в этом доме. Мне пора начать жить заново. Одной. Клинт вздохнул, рука потянулась взлохматить влажные от дождя волосы. — Ванда… — Отпусти меня, перестань относиться как к больной. Ты приютил меня, чтобы я пришла в себя и успокоилась. Позволь мне покинуть твоё гнездо. Я уже взрослая. Бартон едва заметно поморщился, но молчал, что-то обдумывая, и эта пауза Ванду жутко раздражала. Клинт явно не был в восторге от этой идеи. — Ещё рано. — Рано?! Когда уже будет пора? Клинт покачал головой, ему не хотелось её отпускать. Но и держать подле себя было невероятно эгоистично. — Ты ещё не готова. — Послушай… — Я знаю, ты злишься… — Да, злюсь! Потому что мне невыносимо здесь, рядом с… Пойми, я не могу больше!.. — Я боюсь! Ванда осеклась. — За тебя. Я знаю, что тебе больно за то, как я с тобой обошёлся. Но по-другому я не мог, ты понимаешь. Да, наверное, сложно забыть… то… что… — Клинт запинался, словно бы боясь произнести лишнее. — Что я люблю тебя? Бартон вздрогнул и замолчал. — Ванда… — прошептал он, чувствуя, как по шее беспорядочно носятся мурашки. Она стояла перед ним бледная, бескровные губы дёргались, кажется, в ужасе. В глазах застыл страх. — Не могу избавиться от своих чувств, пока я здесь, — едва слышно прошептала она, Клинт бы даже не расслышал, если бы ветер не донёс слова. — Именно поэтому я не могу тебя отпустить. Я боюсь оставлять тебя одну после того, как нашёл тебя в ванной. Я боюсь, что ты повторишь то, что задумывала, потому что не сможешь справиться. А я виноват! Я! И я не могу снова оставить тебя разгребать свои проблемы одну. Я хочу помочь, но пока не знаю как. Но знаю одно: я тебя не отпущу, чтобы ты ничего не натворила. — Думаешь, что все эти месяцы я исправно ходила на эти чёртовы сеансы лишь для того, чтобы снова решиться на самоубийство?! — Ванда внезапно рассмеялась. От напряжения. — Из-за тебя? Возмущения застряли в горле, когда она увидела, как он на неё смотрит. Клинт выглядел потерянным, тихим и почему-то испуганным. И Ванда вспомнила, когда видела этот взгляд, полный тоски и отчаяния. Когда он доставал её из ванны и судорожно, крича что-то, пытался привести её в чувство. И на мгновение она открыла глаза. Сейчас он смотрел на неё также. — Я тогда думал, что ты умерла, — с дрожью в голосе признался он, отводя взгляд. — Не хотел бы снова это ощутить. И не хотел бы вспоминать. Никогда. Но каждый раз, когда я отвожу тебя в город или сижу в машине, жду, когда ты вернёшься с сеанса, я вспоминаю, каким тяжёлым было твоё тело и какой ты была насквозь мокрой. Я помню, как пахла ванная. Твоей кровью. И знаю, что испачканное кровью полотенце всё ещё лежит в этой чёртовой комнате! И мою футболку, в которой я был в тот день, Лора бесчисленное количество раз пыталась отстирать, но пятна всё равно остались. Я не могу это забыть. Проще стереть мне память. И я не хочу снова доставать твоё тело из воды. Или из петли. Я больше не хочу думать о том, что ты мертва. Из-за меня. — Я бы никогда. — Не хочу тебя отпускать не потому, что пытаюсь удержать возле себя, зная, что нравлюсь, а потому, что боюсь. Ванда вздрогнула, и голова мотнулась против воли с каким-то диким скрипом в шее. Она даже и подумать не могла, что ему тогда было настолько страшно. И даже не знала, что он боится повторения. Ей казалось, что он измывается над ней, держа её рядом. Упивается её преданностью и тает от одного взгляда. Будто бы его греет одно лишь знание, что она от него без ума. — Если ты такого обо мне мнения, то грош цена твоим усилиям, — мрачно заметила она, разворачиваясь, чтобы уйти. Страх страхом, но такое недоверие было словно пощёчиной. Он всё ещё считал её маленькой бедной девочкой, нуждающейся в его помощи. И ведь он знал, к чему это привело.

***

Неделя прошла в зловещем молчании. Ванде было стыдно и неловко перед Клинтом, злость прошла, но обида осталась. Ей казалось, будто он наплевал ей в душу, посмев в ней усомниться. И это признание, оно выбило её из колеи. То, как он обнажил перед ней душу, посвятив в свой самый жуткий кошмар, её напугало. Наверное, она не была готова к таким откровениям. Бартон после того дня ходил мрачнее тучи. Всё время молчал, лишь изредка отвечая на вопросы односложными фразами. Было беспокойно, и он считал, что причина в Ванде. Он знал, что поступает по отношению к ней крайне эгоистично, заставляя находиться рядом с ним, хотя прекрасно понимал, что ей это невыносимо. Но страх был слишком велик, чтобы его пересилить. Что-то внутри трепыхалось, когда Ванда на него смотрела, когда проходила мимо, когда он просто о ней думал. А думал он о ней теперь постоянно. Знал, что обидел, и хотел извиниться, но язык тут же присыхал к нёбу, когда он пытался только представить их разговор. Это чувство одержимости его пугало, а поделиться проблемой было не с кем. Не с Лорой же было это обсуждать. Он вообще всё тщательно скрывал от жены, и стычку с Вандой, и её чувства, и собственную боль. И эта недосказанность словно вбитые клинья между ними. Он много чего не говорил Лоре, не всегда можно делиться проблемами с женой. Для этого идеально подходила Наташа. Иногда она называла себя «Бартоновской жилеткой», и ему это не очень нравилось. Но в целом, Нат была права. То, что не знала Лора, знала Наташа. Но говорить с ней о Ванде было себе дороже. Романофф её не любила, скорее даже презирала. И он хранил это беспокойство внутри, разрывался от странных чувств, выход которым дать просто-напросто не мог. Нельзя. Он даже не знал, что это, что именно он чувствует к Ванде, и почему? Клинт видел, как менялось лицо Ванды, стоило ей увидеть, как он прикасается к Лоре, когда она готовит завтрак, как он обнимает её, пока они смотрят телевизор. Что-то гасло в её глазах, становилось чёрным, и это заставляло его убирать руки от своей же жены, нервно отворачиваться, стараясь не сталкиваться взглядом с Вандой. Он видел, как их с Лорой идиллия причиняет ей боль. И старался обезопасить Ванду. Невольно Бартон замечал, что стал меньше времени проводить с женой, будто её остерегался. Не говорил с ней, когда рядом Ванда, перестал целовать Лору на её глазах, ужин теперь проходил в тишине. И за это было стыдно. Сразу перед всеми: Лорой, Вандой, перед самим собой.

***

— Постреляем? Ванда подняла удивлённый взгляд от книги, но тут же снова углубилась в чтение. Перевернула страницу, но Клинт видел, что её глаза уставились в одну точку. Он пальцем опустил книгу, и Ванда нахмурилась. — Ладно. В лесу было сыро и холодно, и всюду летали комары, норовясь сесть прямо на лицо. Ванда то и дело отмахивалась от них, стараясь сосредоточиться на цели, но из десяти бутылок ей удалось подстрелить всего две. Одуряюще пахло мокрой деревянной стружкой и влажной корой. Клинт наблюдал за Вандой, сидя на пеньке, изредка комментируя её стойку. Ему нравилось, как лесную тишину пронзают оглушительные выстрелы, как иногда, если повезёт, лопается стекло, как испуганные птицы путаются в высоких кронах. — Молодец, — похвалил Ванду Клинт, когда, спустя выстрелов пятнадцать, она смогла подстрелить третью бутылку. Ванда вдохнула острый запах пороха и навела дуло пистолета на Клинта. Он удивлённо моргнул и выпрямился. На её лице читалась вялая решимость, скорее, стылая обида, чем реальное желание покалечить. Бартон встал. — Я же говорил, что не стоит целиться в того, кого не хочешь стрелять. — С чего ты взял, что я не хочу? Клинт сделал шаг вперёд, понял, что Ванда не собирается ему мешать, и сделал ещё парочку ей навстречу. Она даже не пошевелилась, вот только он заметил, как дрожали её руки. Она не держала палец на курке. — Не надо, — попросила она, когда между ними оставалось шагов семь-восемь, и он остановился. Пистолет она не убрала, и дуло всё ещё целилось ему прямо в грудь. Несмотря на то, что Ванда едва ли попадала в бутылки, подстрелить его с такого расстояния было легче лёгкого. Он засунул руки в карманы джинсов. Они молчали. — Что случилось? — первым нарушил тишину Клинт, когда ему надоело слушать писк комаров, и один из них сел ему на нос. Ванда перекатала во рту слова. Проглотила их. — Иногда я думаю, что было бы, умри ты тогда вместо Пьетро. — Он был бы жив, наверное, вы бы оба сейчас были Мстителями. Или остались жить у себя. Но с большой долей вероятности вас бы всё равно завербовали. Меня бы похоронили с почестями, обернув гроб американским флагом. Наташа бы распорядилась похоронить меня с моим луком. А потом палили бы из ружей в воздух. Скорее всего Лора назвала бы сына в мою честь — Натаниэль Клинтон. Возможно, продала бы ферму и переехала жить к родителям в другой штат. Ты бы меня не любила. Клинт увидел, как Ванда сжала губы и опустила пистолет миллиметров на пять. — Грустно. — Тебе бы было намного лучше, чем сейчас. Мы тогда не особо дружили. — Ты воткнул мне меж глаз электрошоковую стрелу! — Ты вывела из строя всю команду. После твоего вмешательства все были как овощи. Поэтому Наташа тебя терпеть не может. Пистолет опустился ещё на сантиметр. — Почему никто меня не навестил? Никто не пришёл, не поинтересовался, как я. Кроме тебя. — Стив оставлял сообщения, звал на базу, но ты не приходила. — Он мог бы постараться уговорить меня. — Да. Мог бы. Но, видимо, не стал. Ванда подняла на Клинта глаза, сухие, но невероятно печальные, и у него что-то защемило в груди. Почти там, куда она целилась. — Зачем тебе пистолет? Хотела бы сделать мне больно или убить, применила бы свои способности. Так эффективнее. Нет возможности промахнуться. — Если бы я хотела воспользоваться своей силой, я бы заставила тебя себя полюбить. Стёрла бы Лору из твоей головы. — Но ты ведь этого не сделала, — пистолет опустился ещё миллиметров на восемь. — А ведь могла бы. — Даже не думала. — Но ведь хотелось? — Клинт сделал шаг, ещё один, Ванда расстроенно опустила дуло сантиметра на полтора-два, и Бартон взял её за руки, отбирая пистолет и разряжая его. Девушка выглядела расстроенной и слегка напуганной. — Ванда, — мягко позвал её Клинт и приподнял за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. На её лице плясала обречённая растерянность. — Прости. Он смотрел на неё, её губы, искривлённые болью, и на языке дёргалось желание немедленно к ним прикоснуться. Бартон видел в чистых ярко-зелёных глазах напротив ответное желание. Он с трудом отвёл взгляд. Ванда была до помутнения разума в него влюблена, гасла от любви к нему, мучилась, а он словно забавлялся этим. Игрался с нею, зная, как ей невыносимо. Клинт обнял её, кладя подбородок ей на макушку. Ванда обжигала своим дыханием его шею, и это приводило в экстаз. И ужас.