Sweet guard

Пять…

Рука слабо нажала на красную кнопку на стенке около правой двери. Та не на секунды задерживаясь, издав такой знакомый ненавистный мне скрип, в ту же секунду опустилась. За ней послышалась брань блондинки Чики, а потом чуть слышные удаляющиеся шаги. Как только за дверью образовалась тишина, то железная защита поднялась, чтобы не тратить оставшиеся крошки энергии. Дальше такая же история была у левой двери с Бонни и Фокси. Горло болело так, как-будто в него втыкали тысячи игл раскаленных в не слабом огне. В висках словно молотком по колоколу било. Всё, что текло из носа, я старалась ежеминутно вытирать данным мне маминым платком. Тело почти полностью ослабло. Его бросало то в жар горячей Африки, то в холод арктических пустынь. Глаза так и грозились закрыться. Сон. Он мне нужен срочно. А ещё нужнее доктор. А без мамы вообще всё напрасно. Кажется, что только она сможет вытащить меня из лап смерти. Только она может протянуть руку настоящей помощи. Только она. Но её тут нет, как уже какой-то хоть малой уверенности в том, что кто-то спасёт меня. Прошлые ночи в пиццерии моей персоне глупо везло. Меня смело можно было назвать «везунчиком». Только сейчас не у кого так назвать Еву Хартон язык не повернется. Левая дверь снова закрыта, вызывая недовольство Лиса. Выпустив очередное обидное прозвище в мою стороны, он ушёл обратно к себе в бухту. С его приходом потерялось целых четыре процента. А знаете теперь сколько их всего? Тридцать. Тридцать никчемных процентов и три часа ночи. Какая жалость, не правда ли? Хоть я и порядком за всё проведенное время здесь и стала атеистом, но упоминавшихся мной молитв о просьбе в виде спасении уже не пересчитать. Понимаю, они не помогут. Но когда я произношу эти «святые» слова, становиться как-то легче. Камера с мастерской дала сбой. Планшет на пару секунд выдал помехи, а потом вернул своё рабочее состояние. Кролик, заяц, без разницы, который только что был там, бесследно исчез. Ну что за противная привычка: пропадать из виду, а потом появляться в ненужном месте, в ненужное время? Так и инфаркт на рассвете сил — а может уже на закате — не за горами.

Четыре…

— Отче Наш, — с моих покусанных до крови от волнения губ опять срываются слова молитвы. На сердце стало немного легче. Но не надолго. Чика и Бонни. Левая и права дверь. Моя особа окружена. Слух тронул их звонкий убийственный смех. Ноги подкосились от страха, и я упала на колени. Коленная чашечка отдалась глухой секундой болью. Руки схватились за волосы и начали их с силой оттягивать, чуть не вырывая. Зрение притупилось от прозрачной пелены слёз, которые я ни капли не сдерживала. Они стекали ручейками с глаз по щекам, оставляя после себя солёные мокрые дорожки; падали на одежду и пол. Рот растянулся в каком-то подобии улыбки. Непонятное психически ненормальное хихиканье вырвалось из глотки, затем снова этот сухой кашель. — Попалась! — Сейчас повеселимся! Их голоса… Не хочу их слышать! Заткнитесь, исчезните, сдохните, провалитесь сквозь землю! Да сделайте что-нибудь, но главное, чтобы я Вас больше не услышала! Пожалуйста… Вы испортили мне жизнь. Вы убили крупицы надежды на своё личное счастье. Вы уничтожили ту милую Еву. Вы и только вы виноваты во всём этом! Все те кровожадные убийства охранников дело Ваших рук! Ненавижу. Сгорите в Аду. Только туда Вам дорога. Я почувствовала холодные пальцы рук на своих плечах, от чего рефлекторно дернулась в противоположную сторону. Эти ублюдки схватили меня с обеих сторон за локти и куда-то потащил через левую дверь. Хотя «Куда это моё тело несут?» вопрос для нас лёгкий. Ясное дело — в мастерскую. Туда меня уже пытались дотащить. Но не дотащили. Им же помешал этот гад Голден. Хех, он даже мне, такой дуре, немного симпатизировал. Но теперь этой симпатии как не бывало, а вместо неё только ненависть. Чем же он отличается от других аниматроников? Да в общем-то ничем. Подумаешь, спас пару раз. Этот блондин просто отсрочил мою смерть. Но где-то в глубине души я ему безумно благодарна за то, что смогла некоторые часы побыть с любимой мамой и мысленно с ней попрощаться. Мой затуманенный взгляд смотрел на отдаляющуюся левую двери. Мои ноги и руки, словно конечности какой-то куклы, такие же бледные и не двигающиеся, просто, так сказать, протирали пол своей плотью, безжизненно свисая. На локтях уже порядком появляются фиолетовые пятна — синяки. Уж поверьте, держат они мои локти совсем не нежно. Из горла вырвался кашель, из-за чего Бонни со смехом назвал меня «Больная дворняга». Пусть уже как хотят обзывают. Плевать на это я хотела.

Три…

Моё тело затащили в комнату. По множествам разных частей от старых костюмов этих предыдущих тварей было легко понять, что это моя конечная остановка. Мастерская. Здесь, в этих мрачных четырёх стенах, всё закончится. Закончится короткая история моей жалкой жизни. От одной только мысли, что сейчас на этот пол польется моя кровь, сердце отдавалось… Ничем. Оно билось как обычно. Будто ничего такого важного не происходит. Словно в этот час просто кто-то насладиться моей смертью и всё. Всё нормально, да. Мою тушку с неприязнью бросили как какой-то мешок в угол комнаты, отчего я не громко вскрикнула. Не знаю, это хорошо или плохо, пострадала при падении только голова. Удар получился больнее из-за старой раны. В ушах зазвенело. Слёзы хлынули с новой силой. Я услышала копошение вокруг себя и лязг старого, видимо, давно проржавевшего железа. От неприятных звуков у меня чуть уши в трубочку не свернулись. Руки просто напросто не хотели поддаваться велению хозяйки, из-за чего я не могла прикрыть уши, чтобы ничего из этого не слышать. Глаза начали закрываться от сонливости. Из глотки вырвался кашель. Всё просто прекрасно складывается… — Эй, Евочка, не надо умирать раньше времени, а то мы обидимся, правда, Бонни? — Да-да! Мне прилетела сильная пощёчина. Голова повернулась в правую сторону. Щека отдалась колкой болью. Знаете, это даже как-то отрезвило мой разум; взгляд прояснился. Не успела даже дернуться, как мои ноющие от прошлой жёсткой хватки локти снова схватили. Я тихо взмолилась, чтобы отпустили, не трогали. Но разве кто-то из этих тварей будет слушать свою жертву? Правильно, нет. Все мои слова они пропускали мимо ушей.

Два…

Я ощутила сначала спиной, а потом и передом холодное, рельефное железо. Всему телу доставляли дискомфорт какие-то проволоки, пружинки, шнуры, втыкающиеся в кожу. Громкий крик сорвался с губ, прерываемый только кашлем. От того, что вертелась от сильной боли в этом орудие пыток, все те штуки впивались глубже в плоть. Я чувствовала, как течёт ручьями горячая кровь по телу. Моя голова, нетронутая ничем, ворочалась в разные стороны. В глазах появлялись чёрные пятна, предупреждающие, что скоро потеряю сознание, даже может навсегда. В какой-то момент, я приказала самой себе замереть. И замерла. Боль конечно, не исчезла, но её стало чуточку меньше. Как заметила, в этой комнате кроме меня уже было никого. Аниматроники оставили свою жертву подыхать от боли в одиночестве. Из глаз текли слёзы. Нижняя покусанная губа едва заметно подрагивала. Настал тот день, тот час, та минута, те секунды, ставшие для меня последними. Перед очами плыла вся моя недолгая жизнь. Вот я маленькая помогаю маме готовить торт; вот праздную своё двенадцатилетие; вот получаю паспорт; вот на моё семнадцатилетие папа нас с мамой бросает; окончание школы; институт; поиск подработки; пиццерия… Последний кадр это то, что сейчас вижу перед собой: Голден с безразличием на лице. Явился посмотреть на меня? Смотри. Мне уже всё равно. Мертвым всё равно. Я чувствую как дыхание становится реже… Глаза теряют свой блеск, становясь стеклянными… Сердце отбивает последние стуки в жизни…

Один…

— Прощай мама… Прощай Голден… Надеюсь, мы когда-нибудь увидимся на той стороне…

Тук.

Тук.

Тук.

…

Ноль…

Улетают души, улетают… Их господь на небо забирает. Тот, кто был для нас всего дороже, Там Ему, наверно, нужен тоже. Потихоньку улетают души Тишиною время не нарушив. Смотрят с неба, грустно улыбаются, Но назад уже не возвращаются. Улетают души, улетают… И на сердце шрамы оставляют, Болью и слезами отражаются, В памяти они не забываются. С покаяньем души улетают И о встречи с Господом мечтают Тайною от глаз земных сокрытые И в церквях молитвами омытые. Улетают души, улетают… Все про нас и наши мысли знают. И когда беда в наш дом стучится, Прилетают к окнам, белой птицей. Крыльями от горя заслоняют, Теплым ветром в скорби обнимают. Дождевыми каплями целуются, Листьями опавшими волнуются. Улетают души, улетают… И когда мы встретимся, не знают… ©Татьяна Прус