Дочь Кровавой Хабанеро!

      Вступительный экзамен был до ужаса прост. Мы с Сакурой прошли его без проблем, даже не напрягаясь. Конечно, ведь всего-то требовалось показать минимальные силовые умения, ну и чтоб у нас была достаточно развита система циркуляции чакры. Как же скучно!       Никого знакомого мы там не увидели, Сакура сказала, что это не удивительно, скорее всего, клановые и одаренные проходили эти отборы по-другому. А мы кто? Да никто, в принципе, и звать нас никак. Хотя в деле у Сакуры стояла отметка об её гениальности в ирьёндзютсу, поэтому к ней всё-таки присматривались, и она была на особом счету, хотя… Либо они так хорошо скрывали интерес, либо нам было всё равно, но никто не приставил к ней никого отдельного и это хорошо!       Тренировки с чакрой Курамы не прекращались, хвостов уже было шесть. Сакура просила потерпеть, осталось совсем немного. Всего два хвоста осталось! Как в каком-то Простоквашино, только там платья были. Мне уже не было так больно, как в начале, походу, тело начало привыкать к прогону такого количества ядовитой чакры Курамы — это давало возможность изучения своих новых способностей, а они были потрясающими. Форма хоть и не была стабильной, но давала невероятную скорость, а чувства слуха, зрения и обоняния стали сильнее в несколько раз. Причем эти обостренные чувства после обращения обратно, хоть и притуплялись, но всё равно стали в несколько раз лучше, чем у обычного шиноби, даже лучше, чем у необычного. Первое время это дезориентировало и мешало, пока я не научилась фильтровать информацию, которая мне поступала.       Успехи с чакрой Курамы были не единственными. Как и сказала Сакура, мне сам бог велел, я действительно хорошо начала разбираться в фуиндзютсу. Сначала, конечно, надо было подтянуть каллиграфию и выучить огромное количество отдельно взятых существующих символов, но это и не было проблемой, запомнила я все возможные и доступные символы в первые несколько дней, а тех, что не было на бумаге, госпоже Мито пришлось рисовать. Так мои знания увеличились на четыре тысячи двести два символа и две тысячи восемьсот тридцать семь вариантов написания фуин печатей. Туда входили все виды печатей, начиная с простых для запечатывания оружия и заканчивая теми, что были необходимы для переноса живых людей. Госпожа Мито обещала ещё нарисовать и объяснить их принцип работы. Правда, когда Сакура попросила меня сделать какой-нибудь свиток, это дало мне понять, что знание без практики — ничто! Так что, мы купили кучу специальной бумаги и чернил, понаделали клонов и сели оттачивать свои знания на практике. Практика двигалась не быстро, так как чакропроводящая бумага была дорогим товаром, ну, а финансы заставляли нашу хотелку плакать от бессилия. А воровать нельзя, палевно плохо это.       В то же время мы занимались с учителем Майто Гаем. Он был добрым, несмотря на его ужасный вкус в одежде, а главное — он не парился тем, что тренировал таких малявок, как мы. Правда, это было всего пару часов в день, и, будем честными, он нас не тренировал всерьез. Просто подтягивал, но и этого хватало, чтоб мы валились без сил, просто мы ему не говорили, что использовали утяжелители, при этом постепенно увеличивая их вес и фуин подавители чакры, чтоб не возникало желания усилиться за счет чакры. Так мы тренировали свою силу и выносливость.       А боевой опыт мы оттачивали на тренировках с Сенджу. Здесь я оттачивала свою стихию ветра, пытаясь её использовать в бою, а Сакура просто училась уворачиваться, тренируя реакцию и умение просчитывать дальнейшие действия противника по малейшим движениям мускул. Она сказала, что медик должен выжить, во что бы то не стало, чтоб потом спасти остальных и по секрету поделилась, что это только пока, а потом она сможет использовать какую-то сверх-секретную технику.       Кстати, Сакура зачем-то накупила воздушных шариков, но вместо того, чтобы надуть их, она налила туда воды.       — Сейчас мы будем тебя учить технике отца! — улыбнувшись, она вложила мне в руку один из них.       Что-то я так задолбалась!

***

      Технику отца «Расенган» я освоила быстро, где-то месяц понадобился, чтоб полностью ею овладеть. Сакура — мучитель! Она и сама её выучила, но сказала, что положит эту технику в копилку самых чакрозатратных, которые могу выполнять без потерь только я!       Пришло время идти в академию. Тесты на «профпригодность» мы прошли, всего-то показываешь/рассказываешь, что ты предан Конохе. В принципе, я не чувствовала такую уж преданность, но и отвращения не было. Вот только люди в Конохе напрягали, не все, но многие. Из-за Курамы меня не принимали, и если б сначала Сакура и её родители, а потом и остальные не появились в моей жизни, может, я бы и решила когда-нибудь с помощью Курамы не оставить тут камня на камне. Не знаю. Стараюсь не думать об этом, самокопание ничего не решит.

***

      «Ого, а это что такое?» — думала я, разглядывая, как у меня разрушалась печать на животе. Выглядело так, будто у меня в животе дыра, и из неё ручеёк чернил течёт. Курама меня предупреждал, что печать сильна, но наш прогон его чакры через меня с выпуском хвостов разрушает её. «Так вот как это выглядит! Любопытно, а их потрогать можно», — я начала протягивать руку, чтобы потрогать эти чернила.       — Может не стоит этого делать, милая?       — А? — не сразу поняв, я подняла глаза и посмотрела в голубые глаза красивого блондина лет двадцати, ну может, двадцати пяти, не старше.       — Здравствуй, Наруко, — он улыбнулся, и моё сердце затопило радостью.       — Папа! — я побежала к нему, он распахнул объятья… и я треснула ему по башке — Как ты мог? Как вы могли? Оставить меня! — волосы, собранные в хвосты, развевались на манер хвостов Курамы.       Наследственное, как позже пояснила Сакура, у мамы так было. Курама ржал, что он тут не при чем, но мы-то знаем, чьих это лап дело, юморист мохнатый.       В последнее время я заметила, что начала более ярко выражать эмоции, может, потому что появились люди, рядом с которыми я могу быть собой, не сдерживаться, не бояться за себя? Я никогда не унывала, но со временем научилась не отсвечивать. Людская злоба и неприятие быстро учат быть скрытным и незаметным.       Сакура сказала, что я — импульсивная натура, как все Узумаки, но кровь Намикадзе сгладила мой характер и, вообще, я взяла самое лучшее, что могли дать мне родители.       — Вся в маму! — прошептал Минато, потирая шишку на голове. Я же бросилась в его объятья и зарыдала, сквозь слезы и всхлипы говоря, как люблю его и маму, как мне жилось, какие у меня друзья. Не знаю даже, понял ли он меня, так как это, наверное, звучало нечленораздельно, но надо было успеть. Сакура сказала, что чакры отца во мне мало и он не сможет быть со мной долго, а я хотела успеть сказать всё, что накопилось. Его рука успокаивающе гладила меня по спине, второй он прижимал меня к себе.       — Ну, ну, солнышко, успокойся! — шептал мне на ухо отец, не переставая гладить меня по спине. Наконец, мне стало легче, и я смогла успокоиться. Теперь надо разобраться с насущными проблемами, но не выпуская отца из объятий.       — Зачем? — только этот вопрос я смогла задать, всё остальное сейчас казалось не важным. Сейчас я чувствовала любовь отца и не сомневалась в любви матери, поэтому только этот вопрос крутился в моей голове.       — Потому что, я верю в тебя и в твои силы. То нападение не было случайным, Лисом управляли, и я знал, что это только начало… проблем! — он поцеловал меня в макушку — Какая же ты малышка, тебе пришлось много вытерпеть, но то, что ты смогла в таком юном возрасте выпустить восемь хвостов! — он начал злился. — Это ни в какие рамки! Чем ты думала? Ты еще мала! А вдруг бы не получилось?       — Папа, даттебайо! Всё же получилось.       — Да! Но все равно — это было опасно!       — Минато-о! — прогромыхал Курама басом, усиленным выпускаемой им жаждой крови. Давно он не использовал этот трюк. — Пришел, гадёныш мелкий!       Отец повернулся лицом к лису, подошел к клетке и… поклонился. Курама на долю секунды выпал из образа, но потом взял себя в лапы! Но жажду крови поубавил.       — Спасибо тебе за то, что помогал Наруко, заменил ей нас и прости, что заточил тебя! Я всё видел и слышал! — отец говорил тихо, но Курама его услышал.       — Тебе и Кушине спасибо. За неё! — смущено проговорил Лис, почесывая затылок. — Ещё бы свою второю половину с ней познакомить! Ха-ха-ха. — попытался он расслабить обстановку.       — Прости, солнышко, моя чакра почти кончилась, но я рад, что смог увидеть мою маленькую дочурку! Держи — это ключ от клетки, даже не знаю, когда тебе её открыть! — отец повернулся ко мне, и рядом выскочила лягушка на пружине с недовольным лицом. — А это я всё же восстановлю, — методично разрушаемая мною печать была восстановлена. Но погоревать об этом я не успела, потому что отец начал бледнеть. Я обняла его ещё сильнее, и вдруг в руках осталась одна пустота, только невесомый поцелуй в щеку напоминал о том, что это не было видением. Смахнув слезу и утерев нос рукавом, я повернулась к Кураме.       — Ну что? — спросила я, глядя на недовольную лягуху, потом повернулась к нему с широкой улыбкой. — Пора выходить, друг!

***

      — Ну что, пора выходить, друг! — передразнила я себя.       Всего несколько минут назад, когда клетка открылась, Курама зарычал и бросился на меня. Я впала в ступор, и радость сменилась детской обидой. «Как же так, я ведь тебе верила!» — пронеслось в голове. Я закрыла глаза, лучше уж умереть от лап друга, чем жить с его предательством, из глаз потекли слёзы. Удара не последовало, правда, был слышен лязг цепей и приглушенный рык Курамы. Я почувствовала мягкое прикосновение пушистой лапы к щеке, стирающей мою слезу. Открыв глаза, увидела, что Курама утыкан и связан цепями, как новогодняя ёлка.       — Прости, что напугал, Мелочь! Но только так твою мамку можно было быстро выманить к тебе, — он улыбнулся сквозь боль, но продолжил стоять неподвижно, чтоб не провоцировать Кушину.       Я заплакала еще пуще прежнего от осознания того, что усомнилась в друге и побежала обнять его, только вот очутилась в объятьях молодой женщины с цветом волос, как у меня. Вокруг всё было покрыто золотистым светом, не было стен и потолка, только этот свет и объятья.       — Мама?! Мама! — я зарылась лицом в её волосы. Похоже, я исчерпаю весь запас чакры родителей, жаль, что нельзя продлить это навсегда.       — Солнышко моё маленькое! — меня гладили по голове и целовали в макушку, потом подняли моё лицо и расцеловали его тоже. Слезы не останавливались. Если честно, ненавижу плакать и жаловаться на свою судьбу, но именно сегодня, именно сейчас я дала себе волю. Я больше не смогу себе такого позволить, а потому сейчас можно!       Всё это время мама гладила меня по голове и качала. Никто никогда меня не качал, теперь я заберу это ощущение материнской любви и заботы с собой.       — Я знаю, что Курама и твои друзья уже всё рассказали, но я даже не ожидала, что бабушка Мито еще жива, рада, что она взялась тебя обучать. Ты лучшее, что со мной случалось! Спасибо тебе за то, что ты вынесла всё то, что мы с папой на тебя оставили, что несёшь это бремя. Спасибо, что ты наша дочь! — мама плакала.       Мы болтали, мне казалось, что это вечность и при этом всего миг. Болтали о обо всём и ни о чём. Мама рассказывала о своей жизни и давала мне советы. Удивлялась тому, что мы с Курамой подружились и его заботе обо мне. Как она призналась, поговорить с ним она никогда не пыталась, так как боялась, что его ярость и ненависть повлияют и на неё, потому держала свой разум закрытым.       Я попросила маму переместиться к Кураме, она согласилась, и вот мы стоим перед моим многострадальным другом, до сих пор похожим на ёлку.       — Мама! — я посмотрела на неё с укоризной.       — Ладно, ладно! Я просто забыла! — мама подняла руки в верх в примирительном жесте и цепи пропали. — А вот нечего мою девочку пугать! — Курама вздохнул свободнее и удобно лег, положив голову на лапы.       — Курама — это мама, мама — это Курама! — сказала я, подойдя к лису и обняв за морду. Мама напряглась, а вот Курама начал урчать от удовольствия.       — Вижу, у вас всё хорошо, я рада, что ты присматриваешь за ней, — Кушина подошла к Кураме и поцеловала в нос, чего мы точно не ожидали. — Спасибо тебе!       Кажется, Лис стал еще более яркого окраса.       — Вижу, нам не надо играть в перетягивание чакры, подозреваю, что ты ею и так поделишься, — усмехнулась мама.       — Нет, не даром, — Лис улыбнулся, — А за почесушки! — теперь он откровенно хохотал над Кушиной, та тоже не удержалась от улыбки.       Она подошла ко мне, присела, чтобы посмотреть мне в глаза. Потом прикоснулась своим лбом к моему и сказала.       — Мы верим в тебя, Наруко, и любим тебя. Спасибо тебе за то, что ты наша дочь.       Мамина чакра закончилась, как и чакра отца, искры кружили вокруг меня и слёзы вновь потекли по щекам. Вот теперь точно всё! Больше я их не увижу! А-а-а! Я кричала от осознания того, что это конец. Курама уменьшился до размера взрослого человека, подошел и обнял меня, укачивая, как и мама пару минут назад. Он ничего не говорил, просто укачивал и гладил по голове, пока я не успокоилась. Он понимал, что я всего лишь шестилетний ребенок, который опять потерял родителей. Успокоившись и вытерев слёзы, я поняла, что хотя бы смогла их увидеть и поговорить, у других сирот и этого не было, так что нечего жаловаться на судьбу, тем более, у меня есть Курама.       — Папа, мама, я люблю вас! Я вас не подведу! — я улыбнулась в плечо своей персональной меховой подушки.

***

      — А-а-а! Это просто супер! — Сакура скакала вокруг меня, по дороге в академию. — Ты это сделала! Поговорила с ними! Ты — Молодец! Горжусь тобой, — она обхватила руками моё лицо и расцеловала. Мои щеки вспыхнули из-за случайных свидетелей, но Сакуру такое волновало редко.       — Из-за твоих воплей у меня еще неделю будет звенеть в ушах, — я смутилась. Шел уже третий месяц нашей учёбы, но я всё еще стеснялась из-за большого скопления людей.       Сакура выглядела важной, как курица-наседка, у которой петух вылупился. После того, как я открыла клетку Курамы, прошло около двух месяцев. Мы не прекращали наши тренировки по объединению. Это просто не передаваемое чувство, когда тебя покрывает золотой покров биджу.       — Это неописуемо, сказала собака, разглядывая баобаб! — рассмеялась Сакура.       Придя в Академию, мы поднялись на второй этаж в свой кабинет. Он был один на все уроки, учителя сами приходили, отводили урок и уходили, мы же оставались на месте. Парты были на троих, но мы с Сакурой сидели одни на последней парте возле окна. Нашим классным учителем был Умино Ирука, если так посмотреть, то учителя — это вообще отдельная тема. Если Сакуру еще пробовали как-то тормошить, то меня игнорировали все. Абсолютно. Как будто я пустое место. И опять эти взгляды, сквозь меня. Правда, иногда они наполнялись непониманием и раздражением, типа: «Что она тут делает?».       Меня это не задевало, потому что у меня была Сакура, Курама и, конечно, госпожа Мито с неугомонными Сенджу. После того, как я пошла в Академию, мне выдали комнатку в общежитии. Ну, не плохо. Одна большая комната с кроватью и тумбочкой рядом с огромным окном, таким огромным, что было видно всё звездное небо, лёжа на кровати. Кухонька была не большой, но в её благоустройстве мне помогла чета Харуно, подарив набор посуды на четверых и маленький комнатный цветок, который я поставила на подоконник. Видать, чувствуют, что Сакура будет тут много времени проводить. Ну и ванная комната, маленькая, я бы сказала, крохотная. Ванна, в которой умещаешься, только поджав коленки, взрослые ею, наверное, только как душем пользовались. Закупались необходимым в мою новенькую квартирку вместе с Сакурой, потому что мне продавать не хотели, либо цены взлетали. Правда, несколько раз, я находила под дверью несколько коробок с бытовыми вещичками и повседневной одеждой. И несколько раз в месяц пакеты с продуктами. Может, не всё так плохо и кто-то в Конохе меня не ненавидит?       Близнецы Сенджу повадились шляться в деревне под Хенге, слава богу, еще не попались. Они оказались теми ещё шутниками, правда, они не нас подкалывали, а тех, кто меня обижал. И вот таким образом у продавца масками однажды все маски оказались разрисованы не стирающейся краской. А у продавца овощами, у которого цена для меня оказалась в три раза выше, чем для остальных, вся продукция дала корни и на улице, и в погребе. Продавец долго ругался, отколупывая каждую помидорину — это он еще до гороха не добрался. Мы с этого ржали долго, я бы сказала, истерично. Сенджу тоже повадились ходить ко мне в гости.       Ну, это я отвлеклась, расскажу больше про наш класс. Детей, в принципе, немного, человек двадцать от силы, многие клановые, несколько потомственных, как Сакура и я — не пойми кто. Хотя это, для них я была таковой. Я-то знаю, чьего я роду-племени и какие у меня были родители, так что не было стыдно за себя ни капли. Клановые детишки — это отдельная тема, многие задирали нос так, что я боялась, как бы не ушиблись, споткнувшись. Но были и нормальные, такие как Шикамару — ленивая задница, но мозгов ему не занимать. Чоуджи, вечно таскающийся с Шикамару, добряк, постоянно что-то жующий. Киба, дурак дураком, но веселый и преданный, как пёс. Шино, говорящий стихами. Его Сакура почему-то звала Мастером Йодой и никак иначе. Вполне себе вменяемые одноклассники. Был еще там признанный красавчик класса — Учиха Саске, чем он привлекал девчонок — непонятно. Может, отчужденностью? Хотя, вынуждена признать, он довольно симпатичный.       Лично во мне никаких чувств он не вызывал, Сакура посмотрела на него, хмыкнула и отвернулась. Видать, тоже не поддалась чарам холодного очарования. Как она призналась, это в этом мире он редкостный красавчик, в её мире были и покрасивее, да и черноволосых, черноглазых пруд пруди. Даже целые страны таких вот «красавчиков» были. Ха-ха. Было несколько девочек, Хината, например, которых я тоже считала адекватными в силу того, что они не вздыхали по прекрасному принцу «красноглазиков». Так их клан Сакура назвала. Я знаю, что мы должны быть соперниками и прочее, мне уже всё поведали давно, да и про клан их я знаю, наверное, больше, чем сам Саске. Ну да ладно! Не суди и не судим будешь.       На уроках мы не занимались, Сакура могла делать записи, если попадалось что-то такое этакое, ей не известное. Я же просто запоминала все, что было сказано и нарисовано на доске, большую часть того, что здесь преподавали, я знала лучше остальных, потому что ни у кого не было таких замечательных учителей, как великая химе некогда великого клана и самый сильный из хвостатых демонов, ну и не забываем о всезнающей Сакуре.       Прошло еще пару скучных недель обучения, мы с Сакурой договорились не выделяться, быть ниже средненького, чтоб никто нас не трогал и не задевал. Но проблемы не заставляют себя ждать, и однажды пришлось использовать силу во имя мира. А начиналось все довольно мирно: я шла в Академию, оставив пару клонов корпеть в практике над написанием фуин, сама же наслаждалась весенним солнцем и теплом.       — Наруко-о-о! — услышала я задолго до того, как до меня добежали. — Наруко! — тяжело выдохнув, Сакура выровняла дыхание. Это с какой же скоростью она должна была бежать, чтобы запыхаться, видать что-то серьезное. Я сразу подобралась, готовая хоть сейчас куда угодно, как в принципе и она, так как благодаря фуин-печатям у нас было всё в пространственных карманах: от палатки и еды, до всевозможного оружия с лекарствами. Ну, а что? Карман не тянут, поверьте.       — Надо его спасти!       — Кого?       — Шисуи! Я чуть не забыла про него, а ведь он классный! И вообще он мне нравится! А погибнет, до обидного, глупо. Да и Данзо надо проучить, никогда этот старикашка мне не нравился.       — Проучить, говоришь. Давай проучим негодяев. Будут знать, даттебайо!