Цугцванг

— Ты не жалеешь о том, что…? — Рената, будто античная богиня, завёрнутая в тунику из простыни, подошла к курившей у окна Земфире. — Нет. Наоборот… Мне так хорошо не было никогда. Представляешь? Сорок чёртовых лет… Не знала, что могу так чувствовать. — Просто я подумала… Глупости. Рената обхватила себя за плечи, глядя в окно в одном направлении с певицей. — Почаще, я прошу тебя, — Земфира встала спиной к окну, сжимая в пальцах левой руки до половины выкуренную сигарету, — отключай вот это, — она нежно коснулась подушечкой указательного пальца лба Ренаты, — и включай вот это, — ладонь переместилась в область сердца. — Постараюсь. — Литвинова, мягко улыбаясь, забрала у Земфиры сигарету и сделала затяжку. — Так нечестно, ты знаешь? — Да, а что именно? — Вот это. — Сигарета оказалась опять у Земфиры, а её сухие губы довольно жёстко накрыли более чувственные и нежные Ренатины. Та, не успев до конца выдохнуть табачный дым, едва не задохнулась от переполняющих её ощущений. В зелёных глазах певицы Рената легко прочитала и любовь, и насмешку, и радость от того, что между ними всё настолько по-настоящему, и жадность — хотелось касаться ежесекундно и брать всё, что можно, от прикосновений, поцелуев.

***

Рената, с улыбкой глядя на Земфиру, допивающую кофе, думала о том, как ей не хочется никуда идти — все дела, запланированные на сегодня, казались не такими важными, как одна география с Земфирой. Утро было чудесным, Литвинова уже и не помнила, когда у неё в последний раз было так же умиротворённо на душе, несмотря на хронический недосып, проблемы в семье, сложности на работе. — С тобой так легко… А я, признаться, поначалу, так всё в штыки приняла. — Да брось. Если это ты называешь «штыками», то считай, это вообще даже не проблема. Твой характер мне нравится. — Спасибо. — Слушай, и вообще… Это шутка? Что со мной легко. — Взгляд Земфиры стал недоумённо-неверящим. Ей такое говорили впервые. — Нет, я серьёзно. — Мне все сорок лет говорят, что у меня невъебенно сложный характер, мне надо быть проще, жить со мной невозможно и так далее. А ещё я законченный эгоист и нарцисс. — Врут, — усмехнулась Рената. — Мне же можно верить? — Можно. Их вполне милый разговор нарушили телефоны — звонящий Ренатин и сигналящий о сообщении Земфирин. — Ну вот… Началось, похоже. Слушай, я тебя подкину, куда надо, ага? — Хорошо. — Рената, кивнув, ушла в комнату выяснять с кем-то отношения по работе. Рамазанова осталась на кухне допивать холодный кофе. Сообщение было от Леры, отвечать на него категорически не хотелось. Но… Сама не зная зачем, Земфира стала набирать ответ.       «Привет, как ты? Нам нужно поговорить. Пожалуйста»       «Нет. Нам не о чем разговаривать. Поздно» Отправив сухой и лаконичный ответ, Земфира, недолго думая, отключила телефон. Прошлая жизнь и прошлые проблемы ей были совершенно не нужны, тем более, Валерия ушла по-английски, оставив ключи в почтовом ящике. А теперь, когда всё кардинально изменилось, кажется, пыталась всё вернуть. Отчасти она понимала детскость своего поведения, но обида, всё-таки затаённая в душе, не позволяла пойти навстречу бывшей любовнице. — Иди ты к чёрту. Просто к чёрту, — одними губами произнесла певица и стала убирать со стола. Но спустя несколько минут всё же не выдержала и снова включила мобильный. Бегать от проблем она никогда себе не позволяла, так же решила поступить и сейчас, в общении с Лерой. Следующее сообщение, как нарочно, пришло быстро и буквально лишило Земфиру дара речи:       «Мне негде жить, у меня долги, и я беременна. Прости, что побеспокоила.» «Вот это нифига себе поворот… Ладно хоть беременна точно не от меня», — как-то нервно усмехнулась Рамазанова, гипнотизируя телефон, нагревшийся от её рук. Что делать и идти ли на сближение с Лерой, она совершенно не знала.

***

Обычный, вполне приятный майский вечер, что называется, ничего не предвещал. Рената, позвонив около восьми часов, предложила встретиться. Земфира, просто так слоняющаяся по квартире, с радостью согласилась — и даже обрадовалась тому, что Литвинова будет не одна, а с дочерью. Но буквально в прихожей певицу ждал сюрприз — миловидная, светловолосая Ульяна, чем-то похожая на Ренату, мило улыбаясь, посмотрела на неё таким изучающим взглядом, что стало не по себе. — Земфира — это Ульяна, Уля — это Земфира. Певица, музыкант и вообще, потрясающий человек. — Литвинова, представив двух самых важных своих людей, наконец-то смогла скинуть каблуки. — Приятно. — Девочка, пристроив на тумбочку свою сумку на длинном ремне, откинула волосы назад. — А где вы познакомились? — На дне рождения Ксении Собчак. Её ты, надеюсь, знаешь? — Рамазанова провела их на кухню, где всё уже было готово — зелёный чай, вино — на случай, если захочет Рената, — фрукты и не очень калорийные пирожные. — Что-то слышала. Давно знакомы? — Около трёх недель, — как-то неуверенно отозвалась Земфира, не понимая странного выражения глаз Ренаты — та смотрела на дочь, замечая что-то такое, что не видела Рамазанова. — Я что-то не то сказала? — Нет, Зе, всё в порядке. Уля, мы с Земфирой, вполне возможно, будем сотрудничать. Она напишет музыку к фильму. — Да? И что, все об этом знают? — весьма холодно осведомилась Ульяна, исподлобья глядя на мать и её подругу. Земфира откровенно растерялась от такого поворота. Они едва успели обменяться парой слов, и такая «атака» почти с порога. — Кто «все»? — Твои подруги. Ты же всегда им всё рассказываешь. О папе, Эдике… Своих увлечениях. — Ульян, давай как-то успокоимся и поговорим без эмоций. Я — подруга твоей матери. — Певица попыталась успокоить начинающуюся истерику у девочки, но выходило явно не слишком хорошо. — Мама, так вот о ком ты… А я, дура, голову ломала, верить не хотела, что ты… Такая! — В голосе Ули было столько отвращения, что Ренате стало безумно страшно. В таком состоянии и настроении наговорить друг другу неприятных, ранящих слов очень просто, гораздо сложнее потом восстанавливать отношения. — Не кричи, пожалуйста. Мы не дома, это неприлично. — То есть быть лесбиянками — прилично, а кричать — нет? — Замолчи. — Рената слегка встряхнула Ульяну за плечи. — Об этом мы поговорим дома, хорошо? Земфира — мой друг, прежде всего. — Да, и секс у вас исключительно по дружбе. — Девочка усмехнулась. — Может, ты не будешь мне хамить? От кого ты этого набралась? — Тебя заинтересовали мои друзья, мама? Мило, мило. И не в друзьях дело, просто меня всё достало. Тебе важнее личная жизнь, чем я. — Боже, ну что ты такое говоришь, а? — Правду, мама. Не похоже? И о том, что теперь вся страна узнает, что вы вместе, ты не думала? Каково будет мне? Даже во Франции отвечать на вопросы, с кем же спит моя гениальная мама-режиссёр. — Киндер, что ты предлагаешь? Нам с Ренатой больше никогда не общаться? Или что? — Да. Вы виноваты в том, что моя мать стала… Такой. Это же мерзко, Земфира, вы сами этого не замечаете? А может, вообще мама с вами крутит любовь ради своего очередного фильма или от скуки. Знаете, ей не повезло с мужем. Бабник и мудак. — Уля, выбирай выражения! — Ты считаешь, что любить — мерзко? — Зе, не надо, пожалуйста. Неловко получилось, прости, нам лучше уйти… — Нет, я никуда не пойду. Из-за тебя ушёл папа, из-за тебя у него другая семья, дети, и я ему не нужна! Правильно говорил Эдик, я теперь всё поняла. — И что же говорил Эдик? — Что ты заслуживаешь такое обращение. — Ульяна не отдавала себе отчёт в том, что она говорит и, главное, кому. Открывшаяся не совсем приятная правда заставила её думать о том, что теперь, влюбившись, Рената перестанет уделять ей время. Забросит совсем, отправит обратно во Францию. — Уль, ты сказала уже достаточно того, о чём будешь жалеть. — А вы вообще молчите! Привыкли, видимо, брать всё, что пожелаете. Почему именно моя мама? Почему именно она? — То есть ты считаешь, что можешь решать за нас с Ренатой? Ты не много на себя берёшь, киндер? — Много вы понимаете. Слушайте, а если вы в один прекрасный день, — Уля показала «кавычки» пальцами, — возьмёте и свалите от Ренаты? К молодой и красивой? Что тогда? — Этого не случится. Никогда. — Да ну. Мам, ты веришь в то, что любовь может быть навсегда? Я — нет. Тебе Эдика не хватило? Вместо ответа Литвинова вышла из кухни, пряча глаза от дочери и Земфиры, и заперлась в ванной комнате. — Ну что, Уль, довольна? — Земфира холодно показала на захлопнувшуюся за Ренатой дверь, прислушиваясь к шуму воды. — Да, — огрызнулась девочка, скрещивая руки на груди. — Я понимаю, как тебе непросто… Но зачем ты её наказываешь? — уже на кухне поинтересовалась Земфира, закуривая. Такого от дочери Ренаты — по словам режиссёра, довольной славной девочки и неглупой — она не ожидала. И была откровенно растеряна — вставать между матерью и дочерью она не имела права, так же как и отпускать Литвинову. — Что ты понимаешь? Ты взяла и сделала из моей мамы… Такое… Такую. Она же была нормальной, это ужасно! И как ты можешь меня понять? Как? У тебя же есть наверняка и мама, и папа, и они нормальные. И ты не жила, всеми брошенная. — Голос Ульяны зазвенел. Она комкала в пальцах салфетку, откровенно говоря, жалея обо всём, что наговорила матери. Слова были резкими, несправедливо жестокими. — Мои родители умерли. Папа — семь лет назад, мама — в прошлом году. И ты права, я их очень любила, у нас были хорошие отношения. Ещё у меня был брат, но его тоже больше нет. А у тебя есть мама, отец, бабушка… Не так мало. — Серьёзно? — Ульяна со смесью недоверия и жалости смотрела на сидящую рядом женщину. — Ты это говоришь не для того, чтобы мне… Чтобы я почувствовала вину, а правду? — Правду. Зачем мне тебе врать, Уль? Знаешь, в чём главная проблема в отношении отцов и детей? — В чём? — Мы, дети, жуткие эгоисты. Воспринимаем родителей как бесполых существ без желаний и чувств. Нам кажется, что они не имеют права на многое… Но, Уль, ты ревнуешь. Я это вижу. Это нормально, но ты же любишь маму? — Люблю. — И видишь, как ей больно от твоего неприятия. Может, просто будем её обе любить? Каждая по-своему? Ульяна вместо ответа засопела. — Я не собираюсь забирать у тебя Ренату, киндер. Она по-прежнему твоя мама, а ты для неё любимая дочка. — Ага, не собираешься. Я вообще её не увижу! — Уля, сейчас всё в твоих руках. Скажи, я тебе настолько противна? — Ну, нет… — Ты приняла Ренатиного мужа достаточно спокойно, как я понимаю. А сейчас… Поверь, я не сделаю Ренате больно. Я ужасно этого не хочу и всеми силами постараюсь не допустить. — А почему я сейчас должна что-то решать? — Если ты поставишь маме ультиматум: либо ты, либо я, она несомненно выберет тебя. Тут даже думать не надо. Но! Мы не прекратим встречаться, просто всё будет сложнее и болезненнее. Твоя мама как никто другой заслуживает счастья. И я могу ей это дать. Киндер, я понимаю степень твоего шока, такое открылось… Но, пожалуйста, дай нам время. Дай время себе. И ты поймёшь, что Ренате со мной будет хорошо. По-настоящему. — Ты так уверенно говоришь… — Потому что я знаю это. — Земфира прикурила вторую сигарету, чувствуя, что дрожь внутри становится как-то тише. Ей ещё предстояло поговорить с Ренатой, поддержать её и заверить, что всё будет хорошо. И никак иначе. — Тогда… Тогда ладно. Я не буду вам мешать. — Киндер, я в тебе не ошиблась! — Но перед мамой извиняться не буду. — Уль! — Пока не буду. — Дело ваше, но, пожалуйста, киндер… Не делай ей слишком больно. Мама всё равно тебя простит, а я, боюсь, не смогу. Земфира, убедившись, что звук льющейся воды прекратился, посмотрела на Ульяну. — Обещай, что ничего больше не скажешь такого, м? — Не лучшее начало нашего знакомства, я уже поняла. — Девочка кивнула. — Пойду посмотрю, как там она. Хочешь, включай телек. — Нет, спасибо, — донеслось уже в спину уходящей певице. — Ренат! — Она тихонько постучалась, почти сразу же щёлкнул замок. — Прости, мы устроили тебе отличный вечер, — сразу же выпалила Рената, стараясь изобразить, что это не она только что плакала в ванной, просто не сдержавшись. — Ну чего ты? Бывает, ребёнок просто… Сложно ей. — Земфира тут же обняла Литвинову и прижала к себе. — Мы с ней поговорили, я ей объяснила, что нельзя так рубить с плеча… Она, кажется, поняла. — Я не знаю, что делать, — призналась Рената, немного погодя. — Придумаем что-нибудь. А что, ещё что-то случилось? Литвинова не торопилась с ответом. Певица, вздохнув, отстранилась, усадила Ренату на бортик ванной и, взяв из шкафчика упаковку бумажных платков, села рядом. — Ну я же всё равно узнаю. — Давай как-нибудь потом… Ты всё равно узнаешь. — Ренат, ну я же не из любопытства, а потому что хочу помочь. — Робкая улыбка Земфиры заставила Ренату чуть улыбнуться в ответ. — Ладно… В общем, это всё мерзко и противно. Но только сначала пообещай, что не станешь кричать и что-то делать. И если ты от меня отвернёшься после этого, я, наверное, пойму. — Я при тебе кричала когда-нибудь? — Земфира удивлённо подняла брови. — Ладно-ладно, обещаю. И не пугай так, пожалуйста, а лучше говори, что стряслось. — Эдуард, мой муж… — Рената пыталась подобрать слова. — В общем, он выложил в сеть мои интимные фото. Почти совсем без одежды и… и в белье. — Что? — Пальцы Земфиры разжались, и коробка с глухим стуком шмякнулась на кафельный пол. — Я не знаю подробностей, что-то вроде бы уже смогли удалить, что-то осталось… Рамазанова ошарашенно молчала, даже не зная, как реагировать, слишком противно ей было.