young and beautiful

Фриск боится пошевелится, потому что Чара, бесконечно усталая, исключительно прекрасная и безудержно опасная даже в объятиях Морфея, из всех доступных поверхностей для сна избрала именно её колени, на которых, после недолгих упражнений в сарказме, и провалилась в сладкую дрему. Ситуация со стороны явно кажется комичной — две девушки, угроза всему подземелью, самые разыскиваемые живые трупы столицы, мерзкие убийцы и потерявшиеся дети, все сразу и ничего одновременно, умиротворенно раскинулись на раздувшейся от обилия влаги скамейки в самом оживленном уголке Нового Дома, едва ли не на самом пороге королевского тракта, ведущего в замок. И если присмотреться, то можно заменить, как в рукавах их полосатых свитеров прячется по ножу и старому, почти что ржавому пистолету, подарку извечного мусорного круговорота; как на их лицах читается смертельная скука; как в каждом их движении мелькает спокойная уверенность в собственной безнаказанности; и как они, похожие, словно две капли, готовы защищать друг друга до последнего предсмертного хрипа вражеского мира. Снующие по своим делам монстры, — работа, дети, парочка убийств, все в заботах, нет ни единой свободной секунды — тоже видят все это и старательно огибают взглядом странную парочку, потому у той, что пониже и играет роль подушки для второй, вот-вот, кажется, сорвет и без того шатающуюся на ветру крышу. Просто Фриск страшно: она не любит оставаться одна со своими мыслями, по самую макушку погруженная в привычный шум окружающего мира без возможности сбежать, вырваться из этого поручного круга, чтобы перестать искать себе оправдания и наконец-то начать жить так, как это умеет делать только Чара — ярко, остро и неоправданно рискованно. Ей не хочется ни секунды более пребывать в тишине, которую побороть в силах лишь звонкий голос непревзойденной повелительницы геноцида, поэтому она, отчаянно не желая этого делать, резко дергается, чуть ли не подпрыгивает на этой чертовой скамье, оказавшейся вдруг неожиданно уютной, и вырывает королевскую дочурку из царства по-детски ярких снов. — Какого дьявола, Фриск? — возмущенный оклик Чары привлекает к ним и без того нежелательное внимание прохожих, так что перед тем, как послать драгоценного партнера на все три буквы, она понижает голос до едва различимого шепота. — Того самого. Каждое утро видишь его в зеркале, — лениво огрызается Фриск, предусмотрительно отодвинувшись от определенно взбешенной девушки на расстояние вытянутой руки. — Поспишь после перезапуска, а пока — нечего разлеживаться. Чара усмехается и смотрит на Фриск с наигранным вызов, тонущим в алой глубине зрачка. Она все знает и без лишних слов, но продолжает играть, наслаждаясь осознанием, что её ставка поистине высока, потому что быть влюбленной в собственного партнера — очень, очень опасно. Особенно, когда чувство, поселившиеся в душе, одной на двоих, исключительно взаимно. Ни Чара, ни Фриск об этом не говорят. Им нравится делать вид, что ничего не происходит, что все хорошо, что не нуждаются вовсе они обе в друг друге, и играют роли свои так хорошо, так правдиво и так красиво, что верят все. Кроме них самих, конечно. И когда Чара, потягиваясь и зевая, покидает последний оплот счастливой концовки, — вздутую скамейку у королевского тракта, — Фриск думает, что совершенно не готова начинать эту историю с конца, так и не увидев начала. Ей кажется, что она еще целую вечность готова выслушивать самые отборные ругательства из мира и людей, и монстров, лишь бы только не продолжать путь, не переступать позолоченный порог тронного зала и не говорить «прощай» вместе «спокойной ночи». — Ты готова? — наконец-то усмирив кислородное голодание, спрашивает Чара, протягивая всю себя на раскрытой ладони, перевязанной грязными бинтами — заботится о чистоте крови, имея возможность излечить себя в любую минуту, пустая трата времени, которого у них двоих и так исключительно мало. Фриск кивает, переплетая её и свои пальцы, выбиваясь из проверенного веками сценария, позволяя себе что-то более и готовясь получить за это, но Чаре, кажется, все равно, потому что она тоже не помнит, как началась эта история, и совершенно не хочет знать, как она закончится. Монстры опасаются издать хотя бы один лишний звук, прижавшись к пыльным стенам Нового Дома, когда они, странный симбиотический дуэт, не имеющий ни малейшего понятия, кто же и в ком нуждается больше, берутся за руки и направляются в сторону дворца, оцепленного стражниками. И вместо брони у них — напоказ выставленный нож и взведенный курок пистолета,. Оружие же — воспоминания.

***

— Ты уже не ребенок больше, верно? — если закрыть глаза и сделать глубокий вдох, может показаться, что беседуешь с человеком, заключенным в дубовую бочку, но Фриск слишком хорошо знает этот мир, чтобы опустится до самообмана. Санс скелет, и от людей в нем лишь кости в количестве трехсот пятидесяти штук, а, значит, и ему доверять нельзя. — Играя со временем в салки, ты заметно выросла. Фриск неопределенно пожимает плечами. Они с Чарой убили время, показав средний палец судьбе, а сами потеряли счет собственным летам. И если бы не назойливое отражение в зеркале, — каждый раз они не в силах пройти мимо него в доме Ториэль, — и свитер, ставший мал и в плечах, и в груди, никто из них никогда бы не заподозрил, что единственные часы, разбить которые никак нельзя, находятся в них самих. Cанс теряет нить разговора и пытается сменить тему до того, как Фриск окончательно потеряет к происходящему интерес. Он спрашивает, по какой дорожке она планирует пойти в этот раз, а еще, погасив бесовские огни в пустых глазницах, совершенно ненавязчиво интересуется, куда же запропастилась Чара и не убивает ли она сейчас часом Папайруса. Ему хочется добавить еще что-то едкое, смоченное в застарелой злобе и покрытое корочкой сарказма, но голос, эхом отбивающийся от стен его бочки, — Фриск все-таки закрывает глаза, — застревает где-то между плотных досок, потому что этот демон приходит лишь когда назовут его имя. — Успел соскучится, мешок дерьма? — демонстративно отряхивает руки от праха Чара, вышедшая из кустов, покрытых морозным инеем. И почему-то никому, совершенно никому не хочется знать, что только что хрустело так запредельно близко — сухая ветка или чья-то кость. — Я всегда знала, что ты неравнодушен к моему ножу, но не настолько же. Она кажется слишком иррациональным, ярким и неуместным пятном желтой краски, что художник по не осторожности пролил на белоснежный холст Сноудина, потому что на её фоне меркнет ровным счетом все: и приторно-голубая толстовка Санса, и маковки вечнозеленых деревьев, и сама Фриск, что прячет глупую улыбку в вороте свитера, не в силах придерживаться отведенной ей роли. Так хочется сорваться, послать к черту все правила и потерять последнюю частичку здравого смысла, но нельзя, категорически нельзя. По крайней мере, не в присутствие скелета, которому совсем не следует знать, что любовь — это не только очки пыток и уровень резни. Любовь — это слабость, и она превращает беспощадных убийц в неисправимых романтиков, а наивным девочкам вкладывает в руки нож, лишь бы не только у каждой твари было по паре, лишь бы только у каждого был тот, ради кого не жалко пожертвовать не только собой, но и всем праведным миром. И если с Сансом все понятно, все очевидно и все даже немного банально, то с Фриск все сложнее. Ни одна живая душа, будь-то человек, монстр, цветок или демон, не должна никогда и ни за что узнать, что единственная причина, по которой девушка раз за разом перезапускает мир, стоит сейчас позади неё и шуршит фольгой, распаковывая очередную шоколадку. Молочную, потому что белая слишком сладкая, а черная — горькая, с орешками, потому что их вкусно потом еще полчаса неожиданно доставать из зубов, но без изюма, потому что виноградные трупики совершенно отвратительны на вкус, а еще обязательно пористую, потому что пальцы от неё пачкаются не так сильно. Фриск знает, что если она не прекратит сейчас же, то вселенная просто взорвется, озарив их всех напоследок вспышкой белоснежного света, сквозь которую её все равно удастся различить до боли в груди ненавистный мазок желтой краски. И Чара, наверное, будет заливаться в счастливом смехе, потому что любой конец для неё — это всего лишь начало. — Мы с Фриск так раз обсуждали ваши планы на… сегодня, — стойко выдержав словесную пикировку и несколько надменных взглядов, подкрепленных взмахом лезвия, Санс вновь заводит свою излюбленную пластинку. — Чем вы планируете заняться на этот раз? У Чары холодные пальцы, но Фриск не испытывает ни малейшего дискомфорта, когда они касаются её запястья и, сжав рукав свитера, собираются потянуть на встречу приключением, подальше от глупого скелета, противного холода и бесконечных попыток разобраться в самой себе. — Тебя не должно это интересовать, косточка, — улыбается, наклонив по-птичьи голову, мертвая девочка, и в глазах её читается исключительная насмешка, что сходит на нет лишь вместе со словами: — Но брата твоего мы не убьем, не беспокойся. У нас большие планы на этот таймлайн, и даровать всяким гнилым существам вечность в пустоту на этот раз мы не собираемся. А все из-за того, что Чара играет свою роль так хорошо, что маска только партнера, «не обольщайся, Фриск, я просто мерзну по ночам» врезалась и приросла к коже лица, и снять её теперь можно лишь со скальпом, обнажив по-дьявольски гениальный мозг, который уже давно могла украшать золотая корона, если бы только еще маленькой девочкой кто-то сказал его обладательнице, что у некоторых козлов действительно есть рога. И они уходят, так и оставив растворятся в воздухе облачком пара сотни вопросов, что нельзя задавать вслух, пока свет выключен, а шоу в самом разгаре. Фриск на привязи, Фриск сжимает озябшими пальцами руку Чары, Фриск не хочет никуда идти — ей бы с головой хватило и маленького домика в Сноудине и редких поцелуев в лоб перед сном, — но на лице её не отображается ни единой отрицательной или негативной эмоции, никакого намека на недовольство, потому что камера крупным планом направлена сейчас именно на неё, так отчаянно желающую ни спасения, ни геноцида, ни исполнения пророчества, а тарелку горячего супа из лютиков, чтобы покончить со всем раз и навсегда. Ни Фриск, ни Чара, никто из них, пускай и душа одна на двоих, не знает, в какой момент их воспоминания перемешались в ком цвета свежего навоза, но с уверенностью могут сказать, что, потеряв счет времени и точную хронологию событий, не жить, существовать, конечно, стало в разы легче, потому что бесконечно больная, кашляющая кровью и ночными кошмарами память служит прекрасной оружием. Не против мира, а против самих себя.