young and beautiful

До Водопадья, сырого, отвратительно влажного и исключительного мокрого, они добираются на закате — встроенный в Ядро механизм громогласным щелчком ржавых механизмов опускает на Подземелье ночь в одно мгновения, погружая лабиринт запутанных коридоров во мрак. И Фриск, и Чара знают дорогу до замка Азгора лучше, чем самих себя, — продолжают упрямо идти вперед, обдирая колени и локти об острые выступы камней; позволяют друг другу остановится на привал лишь добравшись до заброшенного поселения на окраине Тихой Зоны, единственного места, где проливать кровь категорически нельзя, как бы не хотелось застать Андайн врасплох в её же постели. Фриск послушно, словно фарфоровая кукла в руках умелого кукловода, позволяет королевской дочурке стянуть с неё свитер. Сегодня её очередь умирать от холода, не в силах нарушить правила игры и прижаться озябшим в одной футболке телом к Чаре, чтобы ухватить остатки тепла, которого и без того слишком мало для двоих. Сегодня её очередь мучится от ночных кошмарах, биться в конвульсиях, не в силах проснутся, молча глотать слезы, едкие и злые, оставляющие дорожки грязи на испачканном лице, а еще всеми фибрами мечтать о хорошей концовке, которая каждый чертов раз запредельно близкой и жутко громкой тенью успевает улизнуть от дрожащих пальцев за ближайший угол. Вот же она, вот.! — её черный балахон скрывается из поле зрения, когда Фриск, с трудом сдерживая то ли тихий вздох, то ли звериный вой, опускается на влажную землю и сворачивается в клубок, чтобы хоть как-то справится с холодом. — Я не помню, как выглядят звезды, — говорит вдруг Чара вместо привычного-надменного «не умри во сне», натягивая позаимствованный свитер поверх своего. — Я пытаюсь нарисовать в своем сознании ночное небо, но упрямо вижу лишь потолки пещер, Фриск. И если Аарона, неосторожно проплывающего в тот миг мимо пещеры, служившей детям пророчества ночлегом, спросить, что же он, черт подери, сумел разглядеть в интимном полумраке утраченных надежд, существо лишь неопределенно пожмет плечами, не находя в себе силы открыть Подземелью ужасный секрет — Чара и Фриск, Фриск и Чара, слившиеся в работающий, как гильотина, организм, мечтают не о кровавых ручьях и горах праха, а о маленьком домике на околице родной деревни, с желтыми цветами в саду и ирисковом пироге в духовке. Они слишком устали, они слишком больны, они слишком влюблены, — не в друг друга, а в свои воспоминания, — и желают теперь лишь одного: переступить барьер и начать жизнь с нового листа, забыв о всех мирах и временных линиях, которые уничтожили, играючи в богинь. Аарон никому не скажет, он будет молча, боясь призраков чужого прошлого, хранить тайну, узнавать которую никогда не хотел, потому что последующие слова Фриск, той милой девочки, всего несколько вечностей назад весело соревнующейся с ним, до конца вселенной будут бросать его в дрожь. Фриск говорит: — Может, нам стоит остановиться? — а Аарон ощущает, как мир раскалывается на две части, рвется по швам и рассыпается, как песочный замок по ногой вандала, белой вспышкой потерянных воспоминаний. Даже в темноте, в извечном полумраке Водопадья, можно различить, как Чара согласно кивает за секунду до того, как Фриск окончательно ломает реальность, жадно впиваясь в её губы. И любые, самые дьявольские контракты, объятые синим пламенем и криками грешников, не имеют на малейшего шансы противостоять силе исключительной любви, наполненной решительностью и текущей по венам своих обладательниц обжигающей волной скончавшихся в рассвете сил возможностей. Чара и Фриск больше не партнеры, но они не помнят этого ни на утро, ни через неделю, ни переступая порог королевского замка. Память, больное, кашляющее кровью решето, главная их проблема, кривит губы в язвительной усмешке, стирая ластиком еще один фрагмент прошлого, потому что нельзя, категорически нельзя, жить вечно и не забывать при этом самих себя.

***

Фриск почему-то ощущает себя иррационально счастливой, обвязывая свитер вокруг талии и поднимая волосы в хвост, — Хотлэнд встречает неизменной жарой, — но никак не может понять, из-за чего именно. От улыбки уже болят мышцы лица, а легкие распирает от смеха, да вот только любая попытка вспомнить, чем вызвано неожиданное веселье, оканчивается лишь подозрительной пустотой в сознании, все так же бесконечно запутанного и умирающего. Это все так странно, так непривычно и так невероятно прекрасно, что даже Чара, румянец на щеках которой играет ярче обычного, не в силах испортить радостный настрой беспрерывным потоком язвительного и ироничного сарказма, разливающегося бокалом красного вина в каждой её фразе. — Сначала я думала назвать её «Большая задница», ну, знаешь, в честь тебя, но потом решила, что это как-то по-детски, поэтому… Просто «Тупой пельмень» ведь тоже хорошо звучит? — смеется девушка с глазами дорожной аварии, балансируя на самом краю выступа, окруженного магмой со всех сторон. — Перестань улыбаться, иначе я начну считать, что хорошо шучу и превращусь в еще более раздражающую пародию на твоего друга-скелета! Ты этого добиваешься, да, Фриск? — Чара любезно принимает протянутую партнером руку помощи, спрыгивая с возвышенности, и закатывает глаза до абсолютной белизны белков, понизив голос: — Привет всем, я мешок дерьма, который почему-то решил, что может быть судьей, верно-верно, сегодня просто чудесный день, птички цветут, а деревья поют… Где мой кетчуп и брат-идиот? Сдержанный смешок тонет в натяжном скрипе усталых, натруженных шестеренок, окружающих лабораторию ореолом святости, и сходит на нет, когда королева геноцида и медленных смертей почему-то не отстраняется от своего единственного поданного, — все так же невероятно счастливой Фриск, путающейся в собственных ногах и словах, — а обвивает его талию, и обдает шею дыханием более горячим, чем весь жар Ядра вместе взятый. — Он же нравился тебе какое-то время, не так ли? — голос Чары подобен божественному нектару, и не поддаться соблазну исключительно невозможно — Фриск легко касается её виска губами, покачав отрицательно головой. — Не ври, я чувствую все, что и ты, а маленькая, наивная, мечтающая о семье и герое девочка, который ты была так давно, что и не вспомнить даже, определенно точно испытывала сильнейшую симпатию к этому улыбающемуся ящику навоза. Этого делать категорически нельзя, но они уже немного больше, чем мгновением раньше, и Фриск снова, как все те разы, что она не помнит и никогда уже снова не обретет в своей памяти, подкидывает еще несколько дров в костер, на котором плавится мир вокруг. — Это было до тебя, — и смущенное хихиканье разносится по пустым пещерам эхом исключительного смеха.

***

Стражники расступаются перед ними, словно буйные воды Нила велением Моисея, и Фриск позволяет себя выдохнуть, сжать руку Чары еще сильнее, впившись до крови полумесяцем длинных ногтей в нежную кожу дражайшего партнера, и окончательно выбиться из образа, потому что под высокими потолками замка играть больше не для кого. Камеры остаются за тяжелыми стальными дверями, захлопнувшимися только что порывом ветра, а конец так близок, что придерживаться сценария для своего же блага нет никакого смысла: и сценарист щелкает выключателем, и режиссер кричит «снято», и массовка, болтающаяся между декораций без толку, растворяется в зыбком тумане сумерек, когда Чара прижимает Фриск к первой попавшейся колоне и жадно прикладывается к её губам, наполняя помещения с высокими потолками то ли стонами, то ли всхлипами. Все, что у Чары и Фриск, Фриск и Чары, вместо с конца и до самого начала, есть на двоих — это быстрые поцелуи во влажной тени утраченного детства и горячие слезы, от которых каждая после будет отнекиваться. Им больно, плохо, душно, опустошенно и совершенно кошмарно, но именно так и должно быть, когда ангел и демон, сошедшие со страниц одного и того же пророчества, сплетают свои души, — одну украденную и другую потерянную, — в зверином экстазе, едва справляясь с первобытным желанием сорвать с друг друга чертовы свитера и заклеймить каждый миллиметр кожи прямо здесь, на цветочной поляне в тронном зале. Сумерки теплятся за прозрачным контурам барьера, когда Чара находит в себе силы остановится на полпути, пока еще возможность дать задний ход, не сломать мир окончательно, и отпускает Фриск, глотая шумные рыдания вместе с кусочками последней шоколадки, найденной в кармане штанов. Несчастные, глупые, влюбленные дурочки с широкими улыбками на зареванных до красноты лицах, не хотят ничего знать ни о прошлом, ни о будущем, и занимают руки свои, так же, как и мысли — поддельными сладостями и глупыми надеждами. Фриск утирает испачканные пальцы о свитер, берет Чару за руку, молча и упрямо, без возможности возразить, и увлекает, как сотни, тысячи раз ранее, в высокий дверной проем, за которым уже, поливая цветы и напевая какую-то совершенно идиотскую мелодию, дожидается гостей Азгор. Кажется, их путешествие подходит к концу.