young and beautiful

— Ты напоминаешь мне одного козла! — смеется Чара, мазок желтой краски в серых декорациях лаборатории, и показывает красному огоньку камеру длинный язык. — Перестань сейчас же, мы на серьезном задании! Фриск в ответ лишь сгибает средний и безымянный палец свободной руки, приставляя оставшиеся ко лбу, и продолжает идти спиной вперед, не желая отпускать из размытого кадра улыбающееся лицо драгоценного партнера, поочередно обещающего то абсолютную власть, то мучительную смерть, если она не прекратит снимать сейчас же. Их неуместное веселье стонами умерших душ проносится по пустым помещениям, чтобы в одно мгновение замереть злосчастным эхом где-то под потолком и обрести вечную жизнь пыльной кассетой, найденной в последствии в атласной обивке соснового гроба с крышкой, заклейменным красной, — украденной, потерянной, отчаянно желающей быть найденном и возвращенной в руки хозяйке, — душой. Но это случится в другой вселенной, в параллельно текущей временной линии, где маленькая девочка, вечно щурящаяся свои глаза в попытках справится с наследственной близорукостью, никогда даже не словит себя на мысли о том, чтобы причинить кому-то, даже самому опасному противнику, вред. И когда она, маленькое счастливое дитя, выудит среди бинтов и остатков гнилой плоти осколок чужой памяти, вставит его в новенький проигрыватель и обнаружит неожиданное сходство между собой и той незримой девушкой за камерой, телевизор задымится, не выдержит парадокса и взорвется, оставив слишком длинному и любопытному носику на память длинный, зигзагообразный шрам на щеке. — Скажи что-нибудь потомкам, Чара, — заявляет Фриск, не знающая и не ведущая ничего ни о своем прошлом, ни о чужом настоящем, улыбающаяся так счастливо, так искреннее, так влюбленно, что лишь черствая душа, — или зияющая пустота на её месте, — может проигнорировать её просьбу. — Что именно? — не сдается, не дает слабину королева геноцида, по-кошачьи наклонив в бок голову. — Заранее поприветствовать гостей, под страхом смерти явившихся на нашу роскошную свадьбу, Фриск-кис-кис? Яркий, различимый даже во мрачном освещении, — точнее, его полном отсутствие, — румянец окрашивает щеки неудачливого оператора в цвет спелого помидора. Все вокруг — и довольную улыбочку на устах Чары, и скрещенные на груди руки Фриск, и тихий хохот амальгам, — в одно мгновение покрывает пелена отчаянного, безумного страха проснуться, обнаружить себя на цветочной поляне, знаменующей начало пути, и не отыскать приветливое выражения алых глаз, не услышать звонкий голос и не ощутить осторожные прикосновения тонких пальцев. Этот испуг, это животной, звериный ужас наполняет каждую клеточку тела, вгрызается в каждую кость и течет по венам огненной водой, когда дрожащие руки маленькой девочки, очутившейся в теле юной девушки, бессильно опускают камеру, падение которой на зеркальную плитку пола сопровождается лишь звенящей тишиной. — Ты сейчас же шутила, да? — теплится надежда в охрипшем голос. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Повторять про себя, шептать молитвой, пока сердце не начнет выбивать венский вальс. — Так ведь, Чара? Молчания расставляет все точки «ё» лучше любых слов.

***

Защищать друг друга — их главная цель. Потерявшись в хитросплетении собственных эмоций и проигрывая битву, словно в первый раз взяв в руки нож, Чара и Фриск, Фриск и Чара думают только о себе. Азгор, наносящий удары, существует в отдельной, не соприкасающийся с их миром, вселенной, и кажется ошибкой, — большой, но все-таки устраняемой без всяких проблем, — в программном коде. Нежелательным элементом, закравшимся в программу, досадной мелочью, мешающей слаженной работе механизма, неприятной помехой, тормозящей весь процесс. То, что нужно уничтожить, то, что нужно вырвать с корнем, то, что нужно стереть в пыль. Огненный шар задевает плечо Фриск, заполняя помещение запахом горелой шерсти, а Чара в то же мгновение прицельным ударом вонзает рукоятку любимого кинжалу названному отцу промеж ребер, с неприкрытым удовольствием, с дрожащими от наслаждения ресницами вслушиваясь в хрипы, вырывающиеся из его горла. И если, как в детстве, прищурится и оттянуть внешний уголок века в сторону, можно различить темную ауру, демоническими крыльями окутывающую хрупкую фигуру неисправимой убийцы, — беги, же, беги, пока не поздно, спасайся.! — и отшатнуться в испуге от лужи крови, затекающей за мерцающий контур барьера, за границы распыляющейся песком под ноги реальности. Мир дрожит, мир разрушается, когда душа монстра и человека сплетается веревкой висельника у ног мертвеца; мир кричит, мир плачет, мир захлебывается, мир забирается хныкающем ребенком на руки и молит о прощении, молит о поцелуе и объятие, но взамен получает лишь удар, ослепительно яркую вспышку света и исключительно громкий взрыв. Последнее, что помнит Фриск — это желтое пятно, в истерике сжимающее её руку, и глухое, одно на двоих, рыдание, потому что воспоминания возвращаются лишь за мгновение до того, как вселенная, словно феникс, рассыпается облачком пепла по ветру временных линий.

***

Надежда живет в сердце Фриск, потому что она не готова умирать. Ей кажется, что стоит еще немного полежать в пустоте, подумать о произошедшем и поплакать в собственные колени, и мир снова воскреснет желтыми цветами под её спиной. Ведь не может же, категорически не может история, не имеющая начала, закончится именно так? Со всей решительностью мира в кармане, пускай и без помощи Чары, — где же она.? что с ней.? — нельзя умереть. Зыбкая, призрачная копия ждет у каждой точки сохранения, в одно мгновения готовая стать осязаемым телом, и изменить все к лучшему. Все будет хорошо, только так и может быть. С часами, днями и неделями пустота не исчезает, произошедшее не становится яснее, а точки сохранения исчезают одна за другой, стоит только, глотая слезы, коснутся её. Но если нельзя спасти себя, то, может быть, словно сотни лет назад, можно дозваться до кого-то другого? Эта мысль закрадывается в голову вместе со знакомым голосом падшего ребенка, первого апостола проклятого пророчества. Чара приказывает не делать этого и даже не думать, потому что для них все кончено, но Фриск, глупая, маленькая, влюбленная, готова на все, лишь бы подарить счастливую концовку тому, кто никогда не сумеет получить её своими силами. Можно взорвать мир, можно убить время, можно переписать историю и стереть свое существование, но все равно ощущать себя праведником, мессией, склонившейся над искренне верующим, потому что решительности так раз хватает, чтобы, отпустив все еще не совершенные грехи, перезагрузить затянувшуюся игру и подарить истории начало, что не сумеет забрать себе Лодочница в плату за переправу. Фриск тает в тени собственных надежд, не слушая ни крики Чары, ни её громкие завывания, напоминающие вой Цербера, когда мир вновь начинает обретать краски, слезами мертвой девочки, королевской дочурки и самой прекрасной девушки на свете сопровождая предсмертную просьбу лучшего из партнера из всех, что только можно желать: — Не ешь лютики на этот раз, ладно?

***

— Чара? Красивое имя. Меня зовут…