Наказаны любовью

      Джим чувствует запах дыма. Он заполняет лёгкие, выкручивает грудину наизнанку, и ему хочется кричать, но он только задыхается. Его руки и ноги, кажется, онемели, а по голове словно двинули с молотка, разламывая череп на две равные доли. Падение с такой высоты на истребителе Роя буквально отзывается в каждой клеточке тела воем натянутых, как пружины, жил.       Позади него слышится тихое сопение, и Джим сбрасывает с себя обломки рулевого кресла и открывает люк, пуская в удушливую жару, затянутую дымом от сгоревших приборов, чистый и свежий воздух, а ещё яркое, настолько яркое солнце, что ему немедленно хочется закрыть глаза. Он поднимается на дрожащих ногах и вываливается из истребителя, царапая бока и руки об острые гранки поломанного люка сквозь новую капитанскую форму, обещавшую защищать, но теперь только мучавшую, и вглядывается в тихую воду, падая на колени, стараясь одновременно вдохнуть и выдохнуть.       Сознание выламывает, его будто вымывают тихие воды океана и холодный талый снег Айовы. Внутри всё беснуется, он слышит шорохи, и за ним из раскрытого и обломанного люка выползает Спок.       Он морщится и хмурится, и Джим беглым взглядом окидывает его на предмет повреждений. Испуг настолько сильно отпечатывается в голубых глазах Кирка, когда он замечает торчащий из нижней части живота обломок чего-то похожего на трубу, что Спок на мгновение замирает, а потом заваливается рядом с ним на спину, тяжело дыша.       — Спок? — сипит Джим и хватает его за плечи, помогая усесться удобнее. — Спок!       — Капитан, — неизменно ровный тон, да только тёмные глаза Спока заполняются пеленой, и он не выдерживает и закрывает их.       Руки у Джима моментально пачкаются в зелёной крови, когда он осторожно касается синей форменной водолазки Звёздного Флота. Пальцы жутко дрожат. Кажется, что они трясутся так, словно он положил их на двигатель своего старого мотоцикла. Дрожь передаётся по всему телу, и это уже какой-то старческий тремор, а он смотрит на торчащий кусок железа и пытается убить и расщепить его взглядом.       Спок вздрагивает всем телом, и Джим отдёргивает руки. Факт того, что тот сдерживает боль, пытается её перебороть, пугает ещё больше. Он подползает ближе, накрывает лоб Спока влажной рукой и неслышно вздыхает.       — Ты можешь идти? — спрашивает Джим через некоторое время и смотрит в наскальное углубление, где они могут спрятаться от солнца, а там он что-нибудь придумает и как-нибудь да поможет. — Нам нужно убраться отсюда, пока нас не обнаружили, обопрись на меня, я… я помогу.       Молча кивнув, Спок закидывает руку на плечо Джима и, поджимая губы, поднимается на ноги, опираясь на него так, как никогда и ни на кого не опирался, не позволяя своим слабостям рваться наружу. Они шагают неспешно, и оба выглядят раздавлено и подавлено. Никто из них не даёт себе возможности подумать о том, что сталось с остальной командой, что будет с ними дальше, они лишь жмутся друг к другу, ища какой-никакой спасительной поддержки.       Джиму не страшно быть здесь, ему страшно за Спока. Споку не страшно за себя, ему страшно за капитана корабля, выглядевшего сейчас так, словно ему на живую вскрыли ярёмную вену.       Воздуха на двоих становится бесконечно мало, Спок чувствует дрожь чужого тела, хочет что-то сказать, но его тянет куда-то глубоко, к самому центру Алтемиды. Он привык к жаре, он же вулканец, хоть и на половину человек, но сейчас ему хочется туда, где прохладно, где не жарит солнце. Наверное, идеальным местом была бы снежная родина Джима, и он правда хочет сейчас оказаться там, чтобы не путаться у себя в мыслях, как в вязком сиропе.       Джим перехватывает его под грудь и сажает. Прижавшись спиной к прохладному скалистому образованию, Спок чувствует себя до противного спокойным.       Вырубает его через две минуты и тридцать с лишним секунд, Спок знает, потому что считал, и Джим, вернувшийся от истребителя с полными руками разного барахла, в первую секунду чувствует, как холодеют ноги. Он осторожно опускается перед ним и смотрит на позеленевшие щёки, подрагивающие ресницы, и сердце заполняется теплом. Бескрайним, не имеющим ничего понятного теплом. Жаром. Ему бы сейчас расплавиться здесь, чтобы не видеть, как Споку больно. Джим молчит, откладывает от себя фазер и не знает, что нужно сделать. Одно дело — забинтовать рану, другое дело — сначала выдернуть из неё что-то, а значит, повредить плоть ещё больше. Разорвать края кожи, потревожить чётко сложенное тело и причинить боль.       Он смотрит и смотрит, его мозг изжаривает вулканическим паром, лёгкие пульсируют, а руки всё ещё дрожат. Думай, думай, Джим! Он мотает головой и решается. Он стягивает с себя китель и идёт к воде. Рвёт синюю ткань на полоски, смачивает в воде, не тревожа жёсткий и колючий красный песок будто бы с Вулкана, и скрипит зубами. Нельзя потерять его. Нельзя потерять остальных.       Это его обязанность — защищать своих, а он всё потерял. Да. Ёбаный капитан Джеймс Тиберий Кирк, не справившийся со своей ролью. Пытался плюнуть до высоты отца, но только больно рухнул наземь. Он обессиленно трёт глаза кулаком, сжимает губы и поднимается на ноги.       Его плечи напряжены, походка солдатская и прямая, точно к цели, словно так было всегда. Будто он каждый, блять, раз знает, что шагает в верном направлении. Только его жизнь это не Спок. Жизнь его вокруг Спока, они отдельно. И это правильно, так должно быть у нормального человека. Но нет. Такому, как Джим, всегда везёт больше всех. Самый молодой, самый первый, самый отважный и самый безрассудный идиот, считающий, что всё будет хорошо, стоит ему уйти от того, что дарит ему больше, чем что-либо. Космос — бескрайняя свобода. Спок — якорь и одновременно удавка. Бежать от него, словно от болезни, — проклятье.       Сорваться к самому дну проще простого, но хочется взлететь.       Джим аккуратно срезает форменку и обнажает воткнувшийся в плоть обломок, сдвигая обрезки водолазки влево и вправо. Его губы белы, словно мел. Так сильно сжимает, лишь бы не подать и звука. Лишь бы не закричать.       Его ледяные пальцы касаются разгорячённой кожи возле пупка, и Спок вздрагивает, открывая потерянные глаза. Он моргает, смотрит прямо и открыто, да в глазах мелькают отголоски мыслей. Джим ловит там едва мигнувший вспышкой страх и дёргает плечом. Они опять молчат. Смотрят друг другу в глаза или внутрь друг друга через глаза, считают секунды и ритм сердечного биения. Джим сжимает пальцы и переводит взгляд на рану. Её края рваные, кожа припухла и потемнела. Крови ни зелёной, ни рыжей почти нет, ведь медь делает их кровь более вязкой, и Джим уже в который раз искренне радуется, что Спок на половину вулканец, а не простой человек.       Он точно знает, что ему нужно спасти Спока любой ценой, и, даже если сейчас нарвётся на поток обыкновенной логичной ерунды, обязан. Хоть что-то же он должен довести до конца. Хоть что-то. С этой мыслью Джим прикладывает оборванный и влажный рукав кителя к ране, пережимает её и резко дёргает. Он всё ещё дрожит, тело движется будто в гравитации, и задушенный крик Спока отрезвляет сознание. Джим вскидывается, отстёгивает ремень и, взведя фазер, стреляет по железной пряжке. Горячим краем прикладывает к ране, прижигая края, и морщится, смотря, как пальцы Спока сжимаются и разжимаются в кулаки. Он вслушивается в его тяжёлое и хриплое дыхание и не понимает, почему тот не уходит в транс и не пытается хоть что-то сделать. Помочь ему. Помочь самому себе.       Они ведь это умеют. Чёртовы вулканцы ведь всё умеют.       — Спок, — зовёт он и ловит растерянный взгляд чёрных как смоль глаз. Они, как самая плодородная земля, взращивают внутри него трепет. Он всё нарастает и нарастает, и Джим не помнит, что хотел сказать. — Спок… — имя срывается шёпотом с губ, и Спок качает головой, вновь закрывая глаза.       Сердце Джима разлетается на ошмётки. Они, словно кровавое месиво, ничего общего не имеют с тем, что он видел в учебнике по анатомии. Не мышца, жалкий кусок чего-то грязного. Его губы сжимаются ещё плотнее, чем минутой ранее, и он стирает кровь возле прижжённой плоти. Спок молчит, чувствует прикосновения и молчит. Будь он в состоянии медитировать, он бы попробовал вызвать у себя целебный транс, но оставить Джима одного нельзя. Надо ждать. Терпеть.       В голове будто взрываются тысячи солнц. Боль сносит все рамки «хорошо» и «плохо», логику и чувства, и хочется только одного: слышать чужое ровное дыхание. Касаться пальцами светлой чёлки. Спок бы долетел до Джима, даже если мир перевернулся. Он бы гулял с ним по неведанным следам. Шёл бы позади, но долг превыше всего. Стихия, она такая: то подхватывает, то оставляет.       Эмоции и того хуже. Они живут внутри и со стихией ничего общего не имеют. Они касаются всех черт твоего тела, огибают внутренности и бьются в сердце. Выше и выше, стучат сильнее и разбиваются. Сердце. Он бы держал сердце Джима в руках, выгори оно на солнце. Он бы… он бы для Джима всё.       Его пальцы снова сжимаются, в голове мутнеет, и он растворяется в воздушной дымке. В тени, будто прячась от света. Не страшно, но больно, ведь Джим так близко. Его руки так ощутимо холодны, а мысли слишком тяжелы, чтобы понять их сейчас.       Спок моргает, вглядывается в мутный силуэт и прикрывает глаза. Туманная серость обнимает его за плечи, тянет куда-то, и он поддаётся.       Джим отбрасывает от себя испачканный кровью рукав кителя и садится перед Споком на колени. Пятки его упираются в задницу, и он понимает, что может стоять так хоть всю жизнь, лишь бы Спок подарил ему хоть одно касание руки к руке. Поцелуй сквозь кожу, мысли и шум биения сердец.       Джим знает, что Спок порвал с Ухурой, но надолго ли? Да и ни одной причины этому он не находит. Но ему хочется сказать, что посол Спок был прав. Он со Споком, со своим Споком, а не Спок с Нийотой — больше, чем что-либо. Ведь от взглядов становится теплее всякий раз, когда хочется спрятаться под одеялом с головой. На любой планете от проницательного и чуткого, но сухого и обыкновенного взгляда Спока становится теплее.       Джим словно менада. Не имеющий власти над своими чувствами. Джим всегда думал, что любовь должна быть сентиментальной, спокойной, непринуждённой, в кровати за закрытыми дверьми, и чтобы без шума, чтобы никто не видел и не знал, но то, что он испытывал и испытывает к Споку, вряд ли можно назвать тихим.       Он переполнен слепой яростью и ненавистью, пропитавшей страсть к нему. Она сжигает его, выжимает досуха, стирает рассудок в пыль и толкает вперёд. Джим хочет сказать всему космосу, что Спок — его пьянящий коктейль. Что он бьёт в голову сильнее любого виски. Что самая страшная боль — это потеря его. Хочет, чтобы каждый знал, что Боги, правители Вселенной, самая крохотная песчинка этого мира высекли их друг в друге, как нестираемые греческие письмена. Спок больше, чем жизнь, и он хочет сказать ему всё, что думает об этом, всё, как чувствует, да не может и слова вымолвить.       Страх сжимает его и трясёт за грудки. Отказ страшнее потери, правда? Джим утешает себя слабостью. Убежать проще. Он не хочет быть капитаном корабля, потому что он скомпрометирован старшим помощником. Легче стать кем-то там в Йорктауне, чем заставить себя перестать агонизировать.       Время медленно тикает, собираясь крупинка к крупинке, губы сохнут, глаза щиплют и болят, а он мерно дышит и смотрит на Спока. Это его прямая дорога. К этому он идёт не спотыкаясь, но стоит вспомнить и взять для справки, высечь на внутреннем взоре, чтобы больше не двигаться вперёд, чтобы не огибать кривые пути, что Спок не жизнь Джеймса Тиберия Кирка. А Джеймс не жизнь Спока.       Простые слова, произнесённые в мыслях, на этот раз взрезают плоть внутри тела, скручивают внутренности в тугие жгутики. Острые, колючие, пропитанные ядом.       — Спок… — шепчет он, касаясь ладонью его плеча. — Спок?       Джиму кажется, что Спок не дышит. Или это он держит дыхание, пряча его в груди? Кто из них разучился дышать в одну секунду? Спок приоткрывает глаза и тянет губы в подобии улыбки. Мышцы лица скрипят, протестуют, но он улыбается.       — Всё хорошо, Джим, — отзывается он сломанным голосом. — Всё хорошо. Я думаю о том, как коротка жизнь.       — Твоя или моя? — против воли усмехается Джим, прекрасно зная о том, что его жизнь в несколько раз короче вулканской.       — Наша, — как само собой разумеющееся говорит Спок, и Джим в его словах слышит боль. Плотную, пульсирующую, тяжёлую. Она хуже молчания.       Он опирается о скалу и смотрит на тонкие пальцы Спока, сокращающиеся редкими судорогами. Устали на миг. Строили планы на дальше, пришёл кто-то и всё разрушил. Кролл. Если бы кто-то знал, как Джим в данную секунду ненавидит его, сгорел бы дотла, словно вспышка падающей звезды. Словно пыль варпа.       Взять бы и повернуть это время назад. Сейчас, а не завтра.       — Наша, — повторяет Джим и переводит взгляд на свои раскрытые ладони.       На них линии, нарисованные кем-то свыше. Но в космосе нет Бога, Джим искал, конечно, просто кто-то особенный, кто создал всё это бесконечное пространство черноты, коснулся и его своей дланью, ставя печать на лбу — непригоден.       Для жизни. Для работы. Для людей.       Жалкая пародия на отца.       Джим морщится. Больно сглатывает и откидывает голову назад. Он щупает коммуникатор, лежащий в кармане брюк, и не знает: попробовать ли подать сигнал или нет. Что если никого не осталось? Как он будет смотреть самому себе в глаза каждое утро перед зеркалом? Справится ли он один? Вряд ли. Куда он без Спока.       Спок — его блядское равновесие. Его чёртова полоса старта и финиша. Так легко и сложно может быть только с ним. Всё вокруг плывёт от рассекающей мозг обиды, мир окрашивается в оттенки синего, заполняя рыжину, и он хмурит брови. Складка на лбу так глубока, что будь здесь Боунс, обязательно съязвил бы по поводу преждевременного старения. Боунс. Чёрт.       Дыхание предательски пережимает в груди. Ему становится тошно, хочется взблевать внутренности, сделать так, чтобы его забрал Икар, унёс на край другого света, сменил бы жизнь. Ведь бережно хранимые воспоминания текут по венам ручьями Ниагарского водопада. Он будто просыпается каждый раз при мысли «ни свой, ни чужой». Боунс бы посмеялся. Хотя кто знает. Корабельный доктор видит намного больше, чем сам Джим. Возможно, что он давно в курсе.       Скрывать всё тяжелее, ведь ему достался вулкан, извергающий лаву.       Только вот Джим хуже Спока. Не стоит он его.       — Джим? — зовёт Спок, видимо, желая разрушить напряжение между ними. — Помнишь, я хотел поговорить с тобой? — Джим думает, что у него где-то за лопатками просто так колет. Это не сердце. Не страх, что-то похуже. Едкое, жёсткое, без малейшей поры.       — И я хотел, — напоминает Джим и нервно трёт холодные ладони, пытаясь разогнать кровь. Спок бы сумел согреть его? — Нам нужно говорить об этом… сейчас? Ты еле двигаешься.       — Не обязательно говорить и двигаться, — спокойно заявляет Спок, и Джиму хочется ударить его по зубам, а потом расцеловать до зелёных синяков на бледной коже.       — Это ведь нелогично, — сдаваясь, вздыхает Джим и кривит губы в улыбке.       Спок долго собирается с мыслями, вглядываясь в какой-то вырубок в скалистом отложении. Эта выемка напоминает ему собственный разум. Джим вскрыл там кратер. Прошагал его вдоль и поперёк, сдвинул все рамки спокойствия и навсегда запретил отказываться от чувств. Спок прекрасно помнит, что бывает в таких случаях. Он едва не лишил капитана шанса возродиться к жизни, вбивая кулаки в живое и гибкое тело Хана. Отказ от эмоций рядом с Джимом?       Нелогично.       — Я хотел бы покинуть Звёздный Флот и заняться тем, что делал прайм Спок, — наконец-то говорит он, и Джим быстро втягивает воздух сквозь сжатые зубы.       Он жжётся и колется стеклом в лёгких. Его будто кинуло в мясорубку и оторвало конечности. Они оба бегут… от себя или друг от друга? Догадка вдруг разливается по телу сладкой негой, и Джим открывает рот, чтобы ответить, но все его мысли и потоки слов прерывает звук тяжёлых шагов по козырьку скалы.       Против воли Джим оборачивается на Спока и смотрит на него с такой примесью горечи и отчаяния, что Споку делается дурно. Он не услышал шагов. Не заметил, занятый своими мыслями. Шаги прерываются и слышатся торопливые слова. Ещё через пару секунд один из дронов Кролла спрыгивает перед ними и берёт на мушку. Всё происходит так быстро, что Джим и не пытается дотянуться до фазера. Он мог бы, конечно, если бы не сковывающий страх за жизнь Спока.       Рядом с ним он ни на что не способен. Только слепо плыть по течению, зато ради спасения его жизни…

***

      Их приводят в рейд, где обосновался Рой, и первым делом Джим устраивает у стены Спока, а потом смотрит на захваченных людей и инопланетян. Его капитанский дух воспаряет и тянется к невысокому потолку холодной темницы. Они словно рыбки в жестяной банке, и только гадкие пальцы Кролла способны их достать отсюда.       Он перебрасывается парой фраз с андорианкой и боргом с исследовательского крейсера «Шайенна» и ловит их слова, откладывая в голове. Они говорят, что те, кто уходят за дверь, никогда не возвращаются, и Джим знает — это их со Споком шанс. Тому очень плохо, а значит, времени слишком мало. Пусть вулканец сильнее и выносливее, но Джим не может им рисковать. Однако, как и зачем им за дверь, он ещё толком не понимает и тут же спрашивает, не видели ли они кого-то с «USS Энтерпрайза». Баджорец отвечает ему, что видел Сулу и Нийоту, и на секунду Джиму легче дышать. Он каждой клеткой кожи чувствует, что воздух пленит его тело и пропитывает его насквозь. Это уже что-то. Остаются Скотти, МакКой и Чехов. Трое. Трое безгранично важных и нужных членов экипажа.       Если ко дну, то вместе. Капитан не оставит своих. Он возвращается к Споку и садится рядом с ним. Ему отчаянно сильно хочется впиться пальцами в его ладонь, прочувствовать все миллионы солнц своей кожей и познать, каков на вкус вулканский поцелуй, но он снова молчит. Лишь оглядывает длинные, немного слипшиеся в уголках глаз ресницы, тёмные радужки глаз, едва видных из-под полуприкрытых век, и вздыхает. На лице Спока безмятежное спокойствие, будто он обрёл то, что всегда искал. Только Джим не знает, что это такое.       — Когда придут охранники, тебе придётся сыграть, Спок. Никаких отрицаний. Тебе больно, и я должен вытащить тебя отсюда, — он говорит очень тихо, чтобы только Спок мог его услышать, и смотрит ему в глаза, видя там понимание.       — Мне нужно кричать? — возмущение в голосе Спока столь сильно, что Джим морщит нос.       — Нет, просто вырубись, а я всё сделаю за тебя, — качает головой Джим, и ему кажется, что это звучит двусмысленно, и он тут же отводит взгляд в сторону. — Отключись. Запудри мозги, а я вытащу наши задницы отсюда. Здесь… Ухура и Сулу, мы должны их найти, но одного я тебя не оставлю.       Ухура. Спок едва заметно вздёргивает бровь и смотрит на разорванный лоскут своей научной форменки. Его рана не вызывает ничего, кроме лёгкого скепсиса, и он пожимает плечами. Если Джим хочет вытащить его, ему придётся хорошенько потрудиться, потому что боль пульсирует в каждой артерии и ходить сейчас сложно. Она будто летит с парапета, бьёт наотмашь по щекам и заставляет пьянеть. Он боится, что отключится сам собой и что притворяться будет не надо.       — Я сделаю так, как ты скажешь, но Джим… если ты почувствуешь, что не можешь двигаться со мной, оставь и найди Ухуру, — просит Спок, и в глазах его плещется непоколебимая уверенность. — Найди Ухуру и Сулу, и возвращайтесь за мной.       Джим кивает и отворачивается от него. Лучше так, чем никак. Лучше Ухура, чем Джеймс Кирк. Неспособный защитить и спасти своих людей капитан. Никчёмное, блядь, создание, жалкая копия героически погибшего Джорджа Кирка.       Он прижимает кулак к глазам и снова трёт их. Растирает, прогоняя дымку наваждения. Спок наблюдает за ним и пытается понять, как он отнёсся к тому, что он сказал ему в каньоне. Расстроило ли это его? Причинило ли боль? Что это значит для них обоих? Почему это случилось с ними?       Спок не знает и не может найти ответы. Он хочет коснуться пситочек Джима, раскрыть его разум, как цветок земной ипомеи, и вдохнуть ароматы, но он не может и не должен так поступать. Слова — вот что важно. Не проникнуть, а услышать и вслушаться в мерное звучание голоса капитана. Правдивого, тихого и достигающего центра. Того центра, который не должен чувстовать. И пусть сердце у него справа, оно стучит к нему. Это жестоко.       — Капитан, вы не хотите продолжить разговор? — спрашивает Спок.       — А ты не можешь оставить это на потом? — огрызается Джим, ненавидя Спока за его больную черту характера доводить любое начатое дело до конца.       — Потом может не случиться, — ровно отвечает Спок и поджимает тонкие губы.       — Я вытащу и тебя, и себя отсюда, — твёрдо говорит Джим и мотает головой, прерывая все слова, желающие вырваться из вулканца и слететь с губ чернильными кляксами, наставившими бы точек между ними.       Их и без того много, ещё больше точек Джим не вынесет на своих плечах.

***

      Дальнейшие события походят на сумасшествие. Вырваться из поселения Роя оказывается едва ли посильной задачей. Джим на свой страх и риск действительно оставляет Спока одного и направляется на поиски Нийоты и Хикару. Найдя их и вернувшись к Споку, едва двигающемуся, они по воле случая переносятся на корабль «USS Франклин». Скотти, попавший к Джейле, нащупал их на Алтемиде по сигналу, который подали Ухура и Сулу. Грузовой транспортёр был перенастроен и не наносил вреда, и теперь, когда Спок и Джим оказываются в безопасности, да ещё и рядом с членами экипажа, у них есть время, чтобы снова побыть наедине.       Боунс долго противится и не желает, чтобы Джим присутствовал при операции, но тот оказывается непреклонен. Он следит за всеми действиями корабельного доктора, порой работающего за его личного психолога и человека, любящего выпить вместе с ним, и думает о том, что он никто без своей команды.       Спок, лежащий на узкой койке в медотсеке под светом ламп, смотрит на Джима и не может понять, что их держит рядом друг с другом. Связь? Чувства, проедающие изнутри и выпивающие кровь каждый день. Да. Это чувства, которые не может победить ни одна медитация, ни одна сила стихии и тем более не может победить бескрайний космос. Три года они сидели бок о бок в столовой, занимались исследованием в лабораториях, собирали разные приборы в инженерном отсеке, играли в шахматы и сами не заметили, как то прежнее переросло в нечто, подавляющее волю. Человеческая воля слабее вулканской, но Спок не может похвастаться полным её объёмом. Увы, он на половину человек.       Пока МакКой проявляет чудеса остроумия и своего таланта к медицине, капитан и старпом смотрят вглубь друг друга и щупают за живые струны. Взгляды, преисполненные непонятных ответов и вопросов, будто пронзаются лучами. Так просто найти своё и так легко потерять из-за молчания.       Боунс уходит, смотря на Джима испытующим взглядом «скажи ему правду», и оставляет их наедине. Джим садится на край койки и смотрит в пустоту, куда-то во внутреннюю обшивку корабля. Старого, как мамонт, корабля, и глубоко вздыхает. Он рассыпается быстрее, чем этот корабль. Он чахнет. Тухнет и гаснет. Что-то с ним происходит, и если это болезнь, — его чувства к Споку — он хочет болеть дальше. Но чтобы в конце, когда сил совсем не останется, ему ответом было тихое «да».       — Ты, кажется, хотел поговорить, — как бы между делом замечает Джим и не подаёт виду, что ему тяжко даётся это всё, что напряжение заставляет мышцы сворачиваться в клубки меди, обтянутой защитным пластиком.       — Ты тоже, но ведь я уже дал тебе ответ, — говорит Спок, смотря на него с искренним недоумением, чувствуя обнажённой кожей рук, груди и живота искры, летящие от Джима, одетого в простую серую водолазку.       — Я хотел оставить корабль и стать вице-адмиралом и комендантом на базе Йорктауна, — сипит Джим, потому что голос неожиданным образом подводит его.       Слова режут воздух от края до края, туманная дымка обволакивает их вдоль и поперёк, обхватывая каждый миллиметр кожи, и Джим сам себе усмехается. Представить только: запутался так, что бежит от того, что важнее всего на свете. Не человек, не вулканец — половина на половину. Две самые совершенные половины, сплетённые в одно. Чистое, неповторимое, ни разу не логичное. Прекрасное и трепетное. Холодное и одновременно жаркое. Кожа и разум. Лёд и пламя. Чужой стук сердца, набатом стучащий в его голове, прерывается на миг, и он бросает взгляд на Спока. Заглядывает ему в глаза, не пряча себя и свои чувства.       Я бегу от тебя, хочет сказать он. Бегу от себя. От нас. От космоса, не имеющего конца и края. От людей, что дышат нашим воздухом. От страстного, ревущего внутри дракона. Бегу и не вижу дороги.       Правильный путь впереди, рядом, коснись рукой, а он бежит в другую сторону, стирая подошвы ботинок.       — Ты думаешь, это правильный выбор? — спрашивает Спок, приподнимая брови.       Джим хочет вырвать ему чёлку с корнем, заставить замолчать и выглядеть таким невозмутимым. Голым и невозмутимым. Раненым и уставшим, но непроницаемым.       — Я думаю, что правильного выбора у меня… нет. Мне забыли его предоставить, — холодно отзывается Джим, добавляя в вернувшийся голос побольше стали.       Спок вздрагивает, как тогда в каньоне, крупно и всем телом. Его пальцы сжимаются, и это выглядит настолько по-детски испуганно, что Джим не удерживается и кладёт ладонь поверх его живота, накрывая пупочную впадинку. Кожа горячая, сухая, но гладкая. Одна такая. Половина на половину.       Спок смотрит на него всё так же невозмутимо спокойно, но в глубине чёрных глаз плещется принятие. Он примет любой путь, по которому пойдёт капитан «USS Энтерпрайза», и Джиму до крика, застрявшего в горле, обидно. Не остановит. Упёртый тупой кретин. Остроухий зеленокровый придурок!       Пальцы ласкают кожу, в голове лопаются миллионы планет, звёзды покрываются инеем, и в глазах темнеет.       — У тебя всегда есть и всегда был выбор, Джим, — тихо замечает Спок, и Джим не выдерживает, убирает руку и уходит, громко хлопая дверью.

***

      На мостике мрачно, холодно и тоскливо. «USS Франклин» — дом Джейлы, но это их единственная надежда на спасение базы Йорктауна. Кролл не остановится, ни сейчас, ни после, а Джим не может позволить ему уничтожить людей. Спок безэмоционален до скрежета в зубах и скрипа в костях, ни слова не говорит в коммуникатор, летя где-то там под ними, в самой гуще. МакКой, полетевший с ним, как всегда, подмечает больше обычного. Ухура, оставшаяся на мостике, кажется, тоже поняла то, что ей не нужно было понимать, и только Чехов и Сулу делают вид, что всё в порядке.       Когда взрывается рокотом музыка, они летят над Роем, разнося его в клочья, и Джим с облегчением выдыхает, как ребёнок радуясь тому, что Боунс и Спок успели сойти с траектории, проложенной кораблём. Рой распадётся вспышками, полыхающим огнём, дроны доживают последние секунды и сплавляются в жестяные банки. Пустота космоса принимает их, поглощает, забирает и утягивает в себя. Обломки и тут и там, а Кролл слишком близко.       Они маневрируют, спешат, переругиваются, и когда Джим оказывается возле Центра жизнеобеспечения станции, следуя за Эдисоном, принявшим своё прежнее обличие человека, а не изуродованного мутацией Кролла, пытается его остановить. Они дерутся словно не на жизнь, а на смерть, как обезумевшие. Кулак в кулак, глаза в глаза, и смешанный, пропитанный болью воздух на двоих. Джим понимает, что говорит Кролл и вместе с ним Балтазар. Понимает, что до него хотят донести, но это не его вера. Это вовсе не то, чего ему хочется.       Ему удаётся опустить три рычага. Четвёртый, по закону жанра, заедает, Эдисон подлетает сзади, и его подхватывает артефакт Древних и наполняет песком, словно раскрытые ладони.       За что боролся, на то и напоролся. Люди едины. Людей не сломить.       Джима выносит за ним, несёт быстро и без малейшего сдвига по траектории к открытому люку, ведущему в открытый космос. Его мысли наскакивают одна на другую, бьются стенка на стенку, подавляют, ломают рёбра, и сердце выбивает шальную дробь.       Он думает о Споке.       Его тёмных глазах, тонких губах и острых ушах. О вулканском поцелуе, так и не подаренном ему, и теперь уже вряд ли будет возможность подарить его, и он понимает, что его миссии смертника рано или поздно должны были так кончиться.       Молчанием и зависшей над ним смертью. Ни слова. Только тепло от взгляда чёрных глаз, от набившего оскомину «нелогично» и идиотской чёлки.       Он проклят. Пропитан проклятьем насквозь, выжжен дотла.       Спок — не жизнь Джима Кирка.       Его хватает горячая сильная рука, тянет вверх, и Джим рвано выдыхает в ответ на касание к себе. Его трясёт не от страха, а от рвущихся из груди чувств, он жмётся к Споку ближе, вдыхает его запах, запоминает своё падение и находит в этом не слабость, а силу. Идти за тем, что не жизнь, но может стать ею. Спок вторит ему, касается осторожно, но с прорывающим плотины наигранного спокойствия отчаянием, ладонями ощупывая острые грани лопаток, и мешает воздух на двоих.       Потерять Джима — значит потерять самого себя.

***

      — С днём рождения, Капитан, — дёргает уголком губ Спок и поднимает бокал.       Они смотрят в глаза друг друга, видят не то тоску, не то боль, не то счастье, смешанное с радостью от скорой встречи, и снова дышат их личным и общим воздухом, несмотря на десятки людей, окружающих их. Это только для них.       Неповторимое. Сложное. Неправильное.       Больное.       Ухура сверлит их взглядом и знает, о чём они думают. МакКой смотрит на неё и Спока и понимает, что он ушёл от неё не из-за вулканки. Не из-за смерти прайм Спока. Не потому, что хочет отправиться на новый Вулкан. Нет. Причиной всех безрассудных поступков коммандера всегда был Джеймс Тиберий Кирк. Он скептично улыбается Споку, проходит мимо и качает головой.       После они трое встречаются у стола и смотрят в бескрайний космос сквозь толстые стёкла. Взгляды направлены глубоко ввысь, под самую корку, туда, где ждёт новое и не имеющее ограничений нечто. Все вместе, навсегда и до последнего вздоха.       Проходит немало времени, прежде чем все расходятся, и Джим, не способный ни на что без Спока, остаётся с ним наедине.       Джим смотрит на Спока, любуется разломом его бровей, скользит взглядом по носу, останавливается на губах и замирает. Заглядывает в глаза и протягивает руку, прижимая безымянный и мизинец к ладони.       Это больше, чем признание.       Это в самое нутро. Пролезть, принять и больше не отпускать. Спок, смотрящий на его руку, едва не выпускает бокал из своей руки. Этот жест отзывается внутри него взрывом огромной фотонной торпеды.       Они оба завязли в бесконечной бесконечности друг друга, и здесь, как и в космосе, не видно конца. Спок протягивает руку, прижимая те же пальцы, и касается подушечками среднего и указательного пальцев Джима.       Их прошибает насквозь рвущимися в клочья миллионами солнц. Кожу жжёт изнутри, кровь бурлит, как кипяток в чайнике, и дыхание перехватывает сразу же. Джим делает шаг к Споку, прижимает его к стене и забирает бокал из его руки, не прерывая при этом целомудренного вулканского поцелуя. Их губы встречаются секундой позже, стоит только Споку коснуться щеки Джима пальцами другой руки. Губы на вкус пресные, сухие и твёрдые, и Джим чувствует, как в его голове весь чёртов хаос набирает обороты и со всей силы несётся куда-то вниз. К паху.       Они в тишине, в вакууме, с одними на двоих чувствами. Их губы и руки теперь одно целое, они вплетаются в тела друг друга, давая понять, что это взаимно, и загнанно дышат. Спок больше не холоден, горяч сильнее, чем горелка Скотти в инженерном отсеке, жарче, чем искры варп-ядра, отзывчивый, быстрый и порывистый.       Их руки путаются, они рвут друг на друге одежду, и никого здесь больше нет. Они остались вдвоём на празднике жизни. Спок мягко стонет в рот Джима, толкаясь языком глубже, и Джима трясёт, словно занавеску на окне.       — Спок… — шипит Джим, стягивая с него ненужную одежду.       Спок помогает ему, действует чётко, но его так и подмывает ослабить контроль, улететь ввысь, коснуться лопатками холодного стекла, и он, морщась, отталкивает его от себя и берёт всю инициативу в свои руки.       Давит на него силой, срывает куртку, водолазку, рвёт ремень и брюки, прижимает обнажённой спиной к холодной стене. Джим тоже горячий. Жгучий, от него пахнет похотью, он весь пропитался ей. Его ладони, нежные и гладкие, щекочут поясницу, касаются ямочек над ягодицами, и Спок сдавливает его ягодицы в железной хватке пальцев.       Совершенные.       Бледнокожий, с позеленевшими от напряжения и волнения щеками Спок и Джим, ладный и упругий, загорелый, как девицы на пляже на тех снимках, что видел Спок когда-то давно в его журналах.       Они рвутся навстречу, сталкиваются зубами, ласкают нёба, и пальцы Спока, влажные и твёрдые, входят в Джима быстро и без предупреждения. Его щиколотки плотно сцеплены за спиной, стоны глубже и внутрь, и, входя в него наполовину, Спок решает, что лучше Джима в его жизни ничего быть не может.       Это так легко: принять и понять, что Джим сжимается и закрывается, а потом вскидывает голову, протяжно стонет и, разводя бёдра шире, скользит до основания члена. Его губы приоткрыты, глаза зажмурены, капли пота скатываются по чёлке, вискам и греют шею с плечами. Спок слизывает их, как самое дорогое и вкусное блюдо в мире, шумно сглатывает и двигается. Он силён, держит крепко, не даёт упасть. Дышит часто, куда-то в шею, оставляя звериные метки на коже цвета ванильного цветка. Его лопатки остры, он прогибается в пояснице и берёт.       Больше не ждать. Они жизнь. Общая, единая и нерушимая.       Слившаяся в одно биение сердца, стучащего в головах обоих.       Здесь что-то больше, чем секс. Здесь навечно и с душой.       В открытый космос, в ограниченную землю, под самую корку.       Спок — жизнь Джеймса Тиберия Кирка.       И будь он проклят, но эта мысль самая очевидная, особенно когда извиваешься, как змея, на его твёрдом и напряжённом члене, входящем так глубоко, что хочется выть. Вокруг них расходится реальность, забирая их в яркие смешанные краски. Обнимает и ласкает кожу, нервные окончания зудят, надо сорваться, закричать, дать понять всему миру, что они поняли то, что им показывали сердца.       Толчки становятся быстрее, влаги на гладких телах больше. Рычание Спока всё мощнее, гудит откуда-то из груди, из-под рёбер, и прямо в голову Джима оно вбивается страстным любовным пением. Он смотрит в тёмные глаза, сжимает пальцы на плечах и не верит.       — Спок… — жалкий, едва слышный шёпот.       Ответом ему становится поцелуй пальцев к виску, и они оба сливаются. Маленький и большой Спок, его боль и переживания, страхи Джима, израненные нелюбовью и одиночеством сердца открываются нараспашку, и теперь никто из них не будет шагать по одному куда-то в пустоту, только вперёд, вместе и под руку. Высшая степень доверия. Мысли Спока напоминают ядерную боеголовку, и все они пропитаны любовью к нему, Джиму. Они ласкают его, обнимают, целуют и гладят, обвивая все конечности мягкими пёрышками. Прижимаются и трутся, каждая хочет запечатлеться на его коже. В его голове. В его душе. Пролечь отпечатком навечно.       — Да… — выдыхает Спок, касаясь носом ярёмной ямки, всё ещё не разрывая мелдинга. Они внутри друг друга. Это больше, чем мечты, это реальность.       Явь расползается, как вода под их ногами, и оба падают, падают, падают.

***

      — Капитан, — здоровается Спок, держа в руках планшетку, смотря вперёд себя.       — Спок, — улыбается Джим, следя за его взглядом, вглядываясь в панорамное окно мостика «USS Энтерпрайза» в бесконечную черноту космоса, разрезаемую светом ярких звёзд. — Рад снова видеть тебя на своём месте.       — Рад снова оказаться рядом с вами, — отвечает Спок и отворачивается от окна, заглядывая в голубые, тёплые и спокойные глаза. — Логично было бы дать команду об отправлении, — ехидничает он и на удивление Джима касается его плеча ладонью. — Вперёд, Джим, только вперёд, — под удивлённый взгляд Боунса Спок спускается с мостика и садится за научную станцию.       Джим улыбается широко и счастливо, ловит возмущённый взгляд Боунса и показывает ему средний палец, пока никто не видит, а потом всё же даёт команду мистеру Сулу, и их встречает Бесконечность, а они вскрывают её со скоростью варпа.