Triangle Love

Как только лунная колесница начала править ночным балом, заправляясь звёздной росписью, затхлый Ислингтон заполнился животрепещущей композицией. Урбанистический пейзаж разлагался, подобно очередному мерлому рецидивисту, но огненные краски вихрящегося платья на рукотворной сцене закрывали очеса на происходящую гекатомбу. Это место было идеальным Некрополем для каждого, кто не приспособился ожесточённо бороться за кусок хлеба, но даже в печати сумрака можно разглядеть неровный штрих светила. В месте, которое напоминает «Двор Чудес» прямо из строк Гюго, на фоне расхищенных построек цвета гнилостной селёдки танцевала благовидная испанка. Кружевная мантилья чётко, как тень, следовала за твоими озорными, как юла, движениями, образуя силуэт большой мятующейся птицы. Вербно-тонкие руки одними легкокрылыми взмахами порождали сотню вздохов случайных зрителей. Серебряные кроны, звеня в воздухе, падали к каблукам, которые отбивали шумный сапатеадо. Несколько пальмасов заразили весёлых клошаров, которые тоже хлопали в ладони, подогревая плазму внутри тебя: твоё тело изгибалось в страстных движениях, пышная юбка обнажала часть стройных ног для искушённых зрителей, взгляд пускал зовущие искры, но выставлял при этом целомудренный барьер в виде: «Ты можешь подойти поближе, чтобы лучше разглядеть мой жаркий танец, но не нарушай моё личное пространство, иначе обожгу». Ты словно умело гипнотизировала, управляя желаниями людей, подобно суккубу, но не затемняла их до деструктивного вожделения. Однако были и те, кому не были подвластны чары воздержания. Их бездонные зрачки, где зарождалась хтонь, целиком поглощали тебя, не оставляя даже скелет. Но ты научилась игнорировать сигналы тревоги — в такие моменты лучше вовремя исчезнуть с милой улыбкой, когда закончится танец страсти, чтобы они не успели очнуться и привести свой похотливый план в реальность. Однако ты понимала, что в этом уличном вертепе даже те, кто проявлял приличие, сорвались бы с цепи, если бы их не держала трусость. В этом месте святость была погребена под руинами тьмы. И тебе, терпя, приходилось плясать в этом театре теней, чтобы заработать на жизнь. Высшее общество Лондона не потерпит в целомудренных районах чужеземок с неприкрытыми ногами, которые сеют разврат в душах благородных графов. Ислингтон — единственное место, которое принимало любых плебеев и учило их смиряться с обстоятельствами. Поэтому ты танцевала так, будто никто не видит; так, будто ты в тронном зале, любуешься собой перед большим зерцалом, как это делают недостижимые буржуазы. Ты не знала, что такое чужая невинность. Одинокая душа, не узревшая чистоту, огрубела, как корка заплесневелой мацы. Доброта хранилась в глубине, пока внешне ты смотрела на всех враждебным варгом, находясь вне сцены. Но даже если бы кто-то искренне улыбнулся тебе, ты бы не поверила этому чуду; ты решила настроить себя на материальные ценности, чтобы не быть обманутой иллюзиями. «Я кривляюсь ради своего будущего, а не ради чужой радости», — таково было твоё малодушное кредо, спасающее от лишних сантиментов. Жить ради себя. — Принц Сома, посмотрите! Ты совершила пару питосов, закружившись на месте юрким волчком. Взлетевшие волосы распространили по округе бодрящий цитрусовый фимиам. Руки рисовали в воздухе клетку, в которую стремились попасть растленные наблюдатели. Сома обернулся, столкнувшись с поистине захватывающим зрелищем: аттитюд в твоём утончённом исполнении сделал тебя похожей на прекрасную и нетронутую альву. — Вау, Агни, эта девушка так красиво танцует, словно она была рождена в Индии! — встрепенулся принц, восхищённо наблюдая за чередой женских ухищрений, после которых теряются разум и сердце. — Она похожа на Лакшми. Медовые глаза принца, заискрившись инфантильным любопытством, встретились с твоим кукольным взглядом: лакричные зрачки равнодушно блеснули, но на карминных губах играла искусственная кокетливая улыбка, а изящное жете демонстрировало внешнее влечение к своему ремеслу. Но на миг Сома перестал завороженно разглядывать дивную байлаор, в то время как Агни, отрешившись от мира, наблюдал за женскими плие и высокими бризе. Что-то в этом танце, склеенном из эстетических обломков, было не так, как думал Кадар. Проживание под одним куполом с хмурым Сиэлем, который отвергал от себя любые признаки любви, научило индийца смотреть не на внешнюю оболочку визави, а на его душу. Его взор прошил твой мир, найдя в нём брешь, которая пропускает через себя, как сито, чувства. Сому накрыло сумеречное настроение. Улыбка рассеялась, как пустынный песок на бритвенном ветру. — Агни, её танец не выражает радость, — задумчиво сообщил принц, неотрывно изучая каждое твоё движение, напоминающее под рассудительным прицелом подёргивания марионетки. — Что, мой принц? — удивился приворожённый слуга, который, услышав печальные нотки в голосе господина, снял мутную пелену с глаз. В этом месте было ощущение затяжной зимы с низким небом, густой хмарой, угольными ночами и редкими колючими звёздами. Светился твой танец, но не ты сама. Своими механическими действиями ты подкармливала ядерный реактор здешней энтропии, но при этом тебе удавалось искусно лгать окружающим людям о том, что тут происходит яркий праздник жизни. Ты лгала точно так же, как и Сиэль — Сома не мог спутать это дискомфортное ощущение, когда улыбка отталкивает грубее, чем насилие. В его сердобольном сердце начала постепенно появляться растущая дыра. — В нашей стране люди выражают свои чувства танцами. А её движения ничего не говорят. Сначала они вызывают восторг, а потом от них мурашки снуют по коже… — продолжил печально принц. Агни словно поразило молнией. Прислушиваясь к словам своего господина, он тоже осознал свою глупую слепоту, словно в тот день, когда его спасли от казни. Отныне твоя красота больше не накидывала на него плотную вуаль. — Вот это ножки! — крикнул кто-то из толпы. — А что, если они окажутся на мне? Мужчине растянулся в стальной усмешке, уловив момент, когда он сможет обхватить распотелой ладонью твою лодыжку. Тебя охватило удушающее отвращение. Музыка стихла на какофонической ноте, когда твои брови сошлись, словно туры на корриде, и ты дерзновенно отняла ногу, вынудив мужчину неуразно распластаться на сцене. С подобного ракурса он выглядел, как беспутный пропойца, и толпа одобряюще залилась хохотом, который привёл в бешенство наглеца. — Жаль, что у меня нет дрессированной козы, как у настоящей Эсмеральды — своим блеянием она бы хорошо продемонстрировала твой интеллект, — гордо вздёрнув подбородок, прыснула иронией ты, желая закрепить свою победу в этом поединке горячих темпераментов. Смех зрителей посыпался, как град, на голову мужчины. Доселе обеспокоенный Сома, поражённый твоим остроумием, присоединился к всеобщему веселью, пустив лучезарный смешок. Агни, поддержав поднятый дух принца, тоже снисходительно усмехнулся. Зачинщик бунта, униженный толпой, как дешёвый арлекин, почувствовал инквизирующую злость; если бы у него была возможность, он бы сжёг проклятую танцовщицу — такую бесцеремонную и слишком прекрасную, чтобы жить на этой юдоли. Он желал, чтобы прямо сейчас ты сгорела заживо на его глазах, теряя перед зеницами тех, кто восхваляет твоё непокорное поведение, обаяние, сходящее пластами эпидермиса и розоватой сукровицей. — Да разве какая-то танцующая проститутка имеет право так вести себя?! — яростно взревел он, вынудив толпу испуганно стихнуть. — Не думай, что из-за твоей красоты тебе всё сойдёт с рук! Ты пожалеешь об этом! Этот резкий и едкий, словно хлористый натр, звук привёл тебя в замешательство. Слова мужчины словно рассыпались снопом сизых искр, которые будто попали тебе в сетчатку, когда его рука, крепко сжатая в кулак, полетела в твою сторону, стоило ему поравняться с тобой в росте. Хронос активировал замедленное время, в котором краски начали пугающе сгущаться, а в кожу впился иглой ночной азотный мороз. Небо опрокинулось стоглазой, но слепой бездной, а в воздухе в равных пропорциях запахло сажей и запахом подвыпившего хулигана, который входит с одинаковой ухмылкой как в кабак, так и в институт благородных девиц. Ты резко зажмурила глаза, надеясь быстрее принять удар. Но внезапно, оттолкнув замерших людей, руку грубияна остановил Агни. Всё случилось так скоропалительно, что ты, рефлекторно распахнув очи от уничтоженного ожидания, не успела понять, как обычному человеку на приличном расстоянии удалось ликвидировать опасность. Ты ошеломлённо смотрела по очереди и на обескураженного мужчину, и на индуса, запомнившегося мягкими чертами лика, который в одну секунду обратился физиономией в голодного барибала. Однако, несмотря на твёрдое сопротивление, ты не почувствовала в нём жестокость, какая сейчас жонглировала с ощущениями твоего обидчика. Ты взволнованно теребила аметистовый волан на груди, пытаясь понять происходящее: иностранный незнакомец, наряженный в дорогое шервани, расшитое золотом, не мог защитить танцовщицу без рода и племени просто так. — Разве так себя ведут настоящие мужчины?! — гневно вступился Сома, воинственно загородив твою персону своей спиной, указывая пальцем на поалевшего мужчину. — В нашей стране к женщинам, как к кормилицам и хранительницам семейного очага, относятся с уважением! — Не лезь не в своё дело! — сдавленно рыкнул на него мужчина, пытаясь безрезультатно вырваться. — Ты же сам видел, что вытворяет эта дрянь. — Ты сам нарвался на неприятности, поэтому отвечай за свои поступки, как подобает твоему полу, — продолжал твёрдо стоять на своём благородный принц. Ненависть, пока мужчина смотрел на выглядывающую тебя, словно ты вовсе не являлась яблоком раздора, закипала в нём с новой силой. Но руку под чужой ладонью ощутимо покалывало, словно раз за разом прошивало гальваническим разрядом. Тяжело, будто переворачивая пушечные ядра, зачинщик конфликта ослабил борьбу, позволив Агни с разрешения принца отпустить его. Мужчина нервно дёрнул рукой, которая была заляпана кляксами лёгких гематом, и вперил напоследок змеино-ядовитый взгляд на твою персону, ощутившую смутную тревогу. Казалось бы, что ты была под покровительством самого божества, но этот прожигающий насквозь взор ониксовых зениц впивался заострёнными джеридами в позвоночник, который кристаллизовался в лёд. — Мы ещё увидимся! — пригрозил мужчина, прикусив на почве стресса язык, и, поправив пыльный плащ, скрылся вместе с незаинтересованной толпой в тумане ночи. Ты поёжилась, обняв себя обеими руками. Работа уличной танцовщицы подразумевала стать титановым цветком, который будет столь же благолепным, сколько недоступным. Но женская хрупкость подобна древу: даже если его срубишь, чтобы сурово оголить землю, рано или поздно оно вновь зазеленеет. От корней, которые льются в венозной крови и прорастают под сердцем, как второе, не избавиться. Новый виток — внутренний соматический кашель, который душит нервной шалью и пробуждает алчно почесать замороженную спину. Но проблемы только начинаются, когда ты сталкиваешься взглядом со своим спасителем; жизнь учила разглядывать в мужчинах, притворяющихся элохимами, посланцев какого-нибудь Астарота, который сомкнёт восточно-ледяные челюсти на тонкой вые. Его подозрительно широкая улыбка смутила тебя. Что этому знатному человеку понадобилось от бродяжки? — Эй, ты в порядке? — иллюстрируя волнение, спросил Кадар, пристально разглядывая тебя; ты отступила назад с потаённым испугом, ощущая его слежку, как расхлябанно-клейкую попытку оценить тебя, как товар на аукционе. — Жить буду, — справившись с помутнением, уверенно ответила ты, расправив плечи, подобно гордому орлу. Затем пристыженно, словно не понимая, за что, ты поблагодарила своих знакомых: — Спасибо… — Я бы мог прокатить тебя на хоботе до поместья братишки Сиэля, чтобы ты пришла в себя; он любит неожиданные вечеринки и… — На каком ещё хоботе?! Не успел Сома жизнерадостно похвастаться своими услугами, как твоя гибкая нога стремительно опустилась на его плечо. «П-принц Сома!», — встревоженно пролепетал Агни, будучи не в силах противостоять из-за этики женщине, когда его правитель пал на колени под твоим натиском. Твои глаза, подобно небосвода, затянулись затмением: чёрные, как фабра, глаза полыхали трущобным полымем. — Это иностранное приветствие или ты так хочешь пригласить меня на танец? — не растерявшись, наивно спросил Кадар, не понимая, какая бисеринка на проволоке его слов оказалась неправильно нанизана. Ты сильнее надавила на его плечо, вынудив индийца уже поморщиться. — Думаешь, если ты спас меня, то я сделаю всё, что ты хочешь? — твои брови выгнулись в синусоиду. — Не дождёшься! Я буду плясать только под свою дудку. Все вы, богатеи, прогнили до костей. Первое время Сома смотрит на тебя с замешательством, переваривая случившееся недоразумением, а затем, сделав выводы, пытается безмятежно оправдаться. Тебя раздражало его легкомысленное поведение, будто он находится не на эшафоте, а на комичном параде с гротескными скоморохами, и ты из них — главный фигляр с кладезью фортелей. — Нет-нет, уверяю тебя, я моюсь каждый день, и Агни, мой верный дворецкий, следит за моим здоровьем, — беззаботно ответил принц, указывая взглядом на мужчину справа, который, дождавшись своего часа славы, кивнул в знак подтверждения. Теперь ты начала ощущать себя на сонме уволенных шутов. — И у меня, как у принца Бенгалии, и правда есть слоны, на которых я могу прокатить тебя до безопасного места. А хобот — лучшее место для того, чтобы испытать острые ощущения, поднявшись выше — мои слоны дрессированные, они выполнят любой мой приказ. Но Агни, конечно, лучше готовит Карри, хе-хе. В серо-ртутном пространстве, в котором никогда не горели стеариновые свечи, ты начинаешь чувствовать себя однажды увиденной скульптурой бесчувственной балерины, что горько вскинула руки к предвечно запертому небу в жесте бессильного недостижения. Поверить в то, что аристократ был в душе нелепым простаком, было невозможно. Доверчивость осталась в детской бонбоньерке, которую в зрелом бутоне уже не хочется открыть — засмеют ровесники. Но иногда она шевелилась так, будто там селились шаловливые феи, мечтающие орошить твою скептичность капелькой волшебства. Часть души хотела верить, а другая строго журила её за нелепое поведение. Ты разрывалась на части, впервые встав перед дилеммой: довериться незнакомцу, который настолько хорошо играл дурака, что уже вжился в этот образ, или не пересекать границу, оставив любопытство изнывать у порога энигмы. Однако на фоне раздумий ты нерешительно убрала ногу, позволив принцу встать. Почему он даёт право челяди так обращаться с собой? Впрочем, это может быть просто уловка, чтобы посмеяться над твоими жалкими попытками построить из себя валькирию, ведь его козырь — всесильный дворецкий, обвенчанный с клятвой отдать жизнь за господина при любых обстоятельствах. — А знаешь, как можно сделать? — оживился Сома. — Ты восхитительно танцуешь, поэтому вместо того, чтобы сидеть в таком опасном районе, ты просто обязана вступить в нашу команду, которая танцует в театре-варьете. — Прекрасная идея, мой принц! — воодушевлённо пропел Агни. — Таким образом мы обеспечим безопасность для этой леди и порадуем господина Сиэля новым талантом. — Я плохие идеи не подаю, Агни! Ты опешила. Вот уж точно здесь творится нечто девиантное. Принц на побегушках у какого-то низшего графа, о котором ты слышала пару слухов, да ещё и циркачит перед публикой, среди которой принято раздувать скандальных памфлеты. — Принц, который выступает в дешёвом театре? — с оттенком некого снобизма переспросила ты. — Ни за что не поверю. Это какой-то розыгрыш. Только шутки у вас тоже не первого сорта. — Мои выступления связаны с каким-то грандиозным планом Сиэля, в которые он не посвятил меня. Но это и неважно, потому что самое главное то, что я сделаю его счастливым своим участием в танцах. И будет здорово, если я смогу помочь девушке в беде. Как будущий правитель, я обязан уважительно относиться к благополучию своих подданных, — торжественно заявил индиец. Сома кажется банальным и безопасным, как залив в полный штиль. Но каждый раз, когда тебе пытались внушить, что мужчины — не враги, мемуаразмы музицировали с новой силой. Ударная волна воспоминаний о том, как тебя пытались взять силой, полагая, что танцовщица равна по статусу куртизанке, о том, как благородные юноши притворялись миротворцами, чтобы посмеяться над тобой, давили на разум, усиливая сомнения. Ты приучила себя не жалеть о недоверии, и заперла часть наивности в отдельный бункер с асбестовыми стенами и дверью из вольфрама. И верным мужем был кортик, подаренный покойной матерью, которую изнасиловали бандиты, а коварным любовником — чужая смерть. Хотя тебе ещё не довелось убить тех, кто напоминал тебе о трагичной судьбе твоей родственницы — слишком слабая воля, слишком человечное местами сердце. Поэтому вечным спутником был суровый взгляд исподлобья, какой бывает у цыганок, которые нередко были путеводительницами ведьм. После формирования подобного мировоззрения ты уже не могла представить себе, что будешь смотреть на мужчин, как на равных. Они звери, дьяволы в шкуре агнеца, никчёмные ничтожества, но точно не союзники. Но Сома… Было в его июльской улыбке что-то нечеловеческое. Нет, люди не могут так тепло улыбаться; им не под силу вызвать ощущение того, что тебя охватывает бескрайний нагретый океан, который никогда не утопит и будет держать на поверхности, чтобы ты видела перед собой только солнце. Не было с ними ощущения того, что этот огромный лимон, дрейфующий среди зефирных облаков, больше не будет щипать глаза своим свечением и к нему можно будет даже протянуть руки, чтобы зачерпнуть сладкий сок. Его странная сила притягивала и одновременно отталкивала, пока в сознании боролись противоречия. Может ли столь светлый персонаж завести тебя в сырое подземелье? Такие опасения казались бредом. Но и те благородные аристократы, строящие из себя ходячую благотворительность, не с первого диалога стёрли с себя тонну пудры, под которой было написано, что они безжалостные ублюдки. Стоит ли тогда напрягать голову из-за принца, который всего лишь почти искренне улыбнулся тебе. А может, и совсем искренне… Ты не могла понять. И ты уже не та маленькая сиротка, чтобы цепляться за каждый признак доброты — научилась выживать и без людей. Даже в чужом городе, в который ты сбежала хозяина местного притона и его прихвостней, пытающихся получить прибыль с твоего гибкого тела. — Бесплатная еда обычно красуется только в ловушках для тех, кто настолько отчаялся в жизни, что намеренно не замечает их, — продолжала напирать ты, не сдавая позиции. — Ах, ну что же мне сделать, чтобы ты поверила мне? — огорчённо вздохнул Кадар, теряясь в догадках. — О, точно! — он снял со своей груди золотую пектораль и протянул тебе. — Теперь это твоё! — Ч-что…? — ты недоумённо покосилась на щедрый дар принца. — Ты что, удумал подкупить меня?! — Это знак того, что ты можешь доверять мне, — весело сообщил индус. Помедлив, он задумчиво добавил: — Это украшение нашла мне на рынке Мина… «Принц Сома…», — взволнованно прошептал дрогнувшим голосом его слуга. Ты дёрнулась, заметив, как на нового знакомого, который положил впечатление буффона, легла вуаль скорби, вскрывающаяся изнанку души. Гранат сердца словно лопнул, и кровавый нектар застрял в груди, мешая спокойно дышать. Почему тебя вдруг встревожило состояние подозрительного принца? Наверняка это всего лишь игра, часть его личного феатра, в котором ты откажешься жертвой. — Я… возьму, если тебе так нужно, — не понимая, что тобой руководит, ты робко пошла ему на уступку. Однако со стороны твоё снисхождение выглядело странно: особь голубых кровей унижается, чтобы какая-то бродяжка приняла его драгоценность. — Правда?! — его глаза засияли густым вересковым мёдом, и от его реакции ты покрылась бусинами мурашек. «Кто он…?», — витали ленточкой на ветру твои мысли, которые не находили ответ. — И ты будешь танцевать вместе со мной? — На это я не дала своё согласие, — строптиво отозвалась ты, вновь натянув монашескую неприступность. — Ну эй! — по-детски капризно надул свои губы Кадар. Ты покачала головой и картинно закатила глаза. — Может, всё-таки «эй»? — навязчиво крутился он возле тебя со своей непонятной просьбой. Ты снова отвернулась, пытаясь надеть на себя амуниции тамплиера, чтобы его мушиная назойливость не пробила эгиду. — Эээй! Эй, не хочешь немного «эй»? Ну же, эй, присоединяйся, я хочу помочь тебе! А ну-ка отзовись на моё «эй»! Когда принц перешёл все границы, повысив властность в тоне, ты разозлилась. Всплывающие топляком по весне воспоминания о том, как на тебя кричали мужчины, желающие получить твою невинность, пробудили в тебе раненного зверя: ты оскалилась и, оттолкнув собеседника, направилась в сторону своего ночлега. Сома, замешкавшись, хотел догнать тебя, но миндальная ладонь Агни остановила его. Ты задержалась, вспомнив о том, что у тебя находилась в руках его вещь. — Забери это, мне не нужны твои подачки, — ты протянула его украшение, но Сома помотал сливовой макушкой, улыбнувшись со светлой печалью. — Оставь это себе, чтобы помнить, что не все люди злые и корыстные, — уже более бодро отозвался он. Ты ощутила почему-то резкий укол вины. Принц и его слуга слишком реалистично иллюстрировали отзывчивость, которая должна была по сюжету обратиться в твою удавку. Но ничего не происходило. Неужели ты была обманута собственными лихорадочными опасениями? До чего было бы глупо споткнуться о свою беспочвенность. «Нет, я не должна терять бдительность! Моя мама… она поплатилась именно за свою наивность», — пролетела горько-полынная мысль, сделавшая твой шаг твёрже и увереннее. В любых мирах посмертия царила паутина лжи. Но сейчас непонятные события нитями стекловаты оплетали изнутри трубочки вен, заставляя всё гореть и чесаться. Ты рефлекторно оглянулась на ходу, смущённо надеясь, что принц продолжит нелепо настаивать, однажды раздробив оковы твоего неверия и дребезжаще-зеркальный голос, что рушил чужие надежды. Но вблизи на тебя лишь бездушно смотрело чёрным обелиском полуразрушенное здание, где когда-то жила бедная семья, умерщвлённая голодом. Ты поёжилась, вспомнив, как увидела в последние дни их жизни обсидиановые пуговицы вместо их глаз: кукольно-пустые, безжизненные. Ты ускорила шаг, ощутив прилив льдистых мурашек. Ты смотрела на мрачное небо, горестно понимая, что зачаток жидкого рассвета над грязным Лондоном ещё не скоро наступит. Всюду сновали полицейские, отлавливающие, как бродячих собак, маленьких воришек и куртизанок. Украшение не вмещалось в небольшой несессер, поэтому приходилось растушёвываться в тенях чужих домов. Ты вонзилась стилетной сталью пристального взгляда на затхлый переулок, где за шиворот поймали брыкающегося сорванца. Детские крики поражения били по лёгким; тебе было тяжело дышать, осознавая, что уже в столь юном возрасте он должен выживать, а не жить, и статным господинам совершенно чуждо милосердие хотя бы к отрокам. Чувство справедливости взбунтовалось в тебе, как магма в потухшем вулкане. Ты подняла с земли камень и, прицелившись, бросила его в столб, с которого незамедлительно посыпались осколки лампы. Полицейский выпрямился сторожевым цербером, потеряв бдительность, при которой маленький хулиган вырвался из его рук с добычей. Дальнейшая ругань расценивалась слухом, как мелодия валлийской арфы, пока мужская ладонь не легла на твоё плечо, грубо сжав его. Сердце на миг дёрнулось, как кардиограмма на финальном пульсе, чтобы вновь замереть, уже навсегда. — Мисс, могу ли я поинтересоваться, что это у Вас в руках? — спросил с кислотностью, которая разжижала все внутренности, второй ищейка, указывая на дорогую пектораль, расчерченную древними символами. Зачастую убедить кого-то в правде сложнее, чем во лжи. Особенно, когда ты уличное отребье, видившее лишь рыбьи требухи, а сокровище — только на картинах таких же уличных художников-мечтателей. Сердце, заголопировав адреналином, дало через несколько секунд сигнал сорваться с места. Резко дёрнув плечом, ты вырвалась из мужской хватки, побежав в сторону заброшенного приюта. Полицейский, рыкнув, ринулся уже за твоей тенью, мелькающей на стенах зданий. Не оглядываясь, ты сбивала по пути урны, урывками хватая морозный воздух. Погоня открыла в тебе второе дыхание, ускорив до ранга снежного ирбиса на охоте. Перед тобой возвысился мрачный забор, напоминающий колья, и крик догоняющего мужчины нарисовал твою голову, висящую на наконечнике. Потерев саднящее горло, в области которого застрял прогорклый ком, ты вцепилась в две линии, по которым начала взбираться, как насекомое. Ладони соскальзывали, но, стискивая зубы, ты добралась до вершины. Осталось совсем чуть-чуть до свободы. Этот толстый боров по крайней мере не сможет так быстро преодолеть расстояние между вами. — Попалась, дрянь! Но полицейский успел схватить тебя за лодыжку. Из уст сорвался протестующий стон, и ты начала вырываться яростным угрём, крепко сжимая наконечник, чтобы не рухнуть вниз. Сила притяжения буквально пыталась расщепить твоё тело на атомы, но ты продолжала измученно держаться за него, разрезая острыми краями кожу. Мужская рука добралась до икр, взбираясь, как по лиане, к твоему горлу. Однако, пользуясь тем, что его мерзкое лицо теперь было близко к твоему, ты плюнула прямо в его чёрный, как Марианская впадина, зрачок. Мужчина взвыл, запрокинув голову; его хватка стала слабой, и, выдернув ноги, ты перепрыгнула на другую сторону. Ожесточённая борьба отразилась на твоих возможностях, поэтому, прихрамывая, ты затаилась в ближнем кустарнике. — Хаах… А у тебя ещё есть порох в пороховнице, сын шакалихи, — выругнулась ты, рассматривая с обрывчатым дыханием кровоточащую рану. — Не хватает ещё заражение подхватить. Нужно чем-то перевязать. Живя на улице, ты не сможешь забить на маленькую рану, как аристократишки, которым чистоплюйство позволяет прикоснуться только к начищенному серебру. В грудь будто вонзили флиссу, и сейчас тебе приходилось задыхаться, отплёвываясь от остатка режущего ветра, что пытался свить себе внутри гнездо. Умирающей молью ты канительно ползла в глубь куста, подбирая юбку, заслоённую грязью. Пытаясь не деторонировать от напряжения, ты оглаживала ореол пореза, намереваясь утихомирить боль тактильной колыбельной. Кругом была лесная тишина. Сквозь ветки ты видела одинокий фонарь, который светил так ярко, словно в нём был натриевый сердечник, и всё это было в густых снежных сумерках. Похоже, погоня завершилась. Можно спокойно вздохнуть, а не пытаться судорожно вмещать кислород в лёгкие, которые не успевали утилизировать первые капли. — А ведь мы могли решить всё по-хорошему. Ты резко обернулась; в глазах застыл дикий ужас. Мужчина сжал твоё горло, словно пытаясь выдавить полупрозрачное тельце сигареты из её серебряного гроба. «Нет! Нет! Я не сдамся!», — продолжал, вопреки обречённости, стонать внутренний голос, из последних сил вырывающийся из вязкого блата агонии. Твои ноги повисли в воздухе, постепенно замедляя лихорадочные покачивания, пока ты снова не оказалась на земле. Чужие пальцы перестали терзать горло. Жадно ловя раскалённый воздух, ты ошарашенно распахнула глаза, увидев перед собой индусов: Агни крепко держал руку полицейского, а Сома загораживал твою персону, подобно паладину. — Зачем ты напал на эту девушку? Тебе не стыдно?! — Н-но она украла драгоценность! — застанутый врасплох, нервно рявкнул полицейский, точно провинившийся ребёнок. — Она ничего не крала. Это я дал ей свою пектораль. Я, принц Сома Асман Кадар, могу себе это позволить, — с гордостью заявил молодой человек. — Зачем Вы дарите этой оборванке такие… Впрочем, это уже не моё дело, раз ложный вызов, — полицейский вынужденно смирился с поражением, понимая, что с человеком, который выглядит, как махаранджа, лучше не вступать в конфликт. — Всё очень просто: я хочу, чтобы она танцевала со мной у братишки Сиэля! — радостно признался Сома, и Агни утвердительно кивнул удивлённому полицейскому. Ты устало прикрыла глаза, дозволяя этой прозрачной мозаике складываться и распадаться в однородной тьме. Вывод пришёл незамедлительно: Сома намеренно подставил тебя, чтобы оказаться в этом спектакле мужественным рыцарем, которому на второй раз тебе не хватит совести отказать. Ты ощутила, как твоё тело охватил многослойный огонь ярости. И когда полицейский, бросивший на тебя укоризненный взгляд, удалился, чтобы не взваливать на себя сверхурочные с иностранцами.  — А мы молодцы, да, Агни? Уже второй раз совершаем хороший поступок, — светски похвастался принц. — Да, мой принц, — сияя радостью, промолвил его слуга. От этой фальшивой сентиментальности у тебя свело скулы. Огонь облизывал твои вены и артерии, бессознательно толкая проявить грубость к спасителю. Ты резко подскочила с места и, когда улыбчивый Сома повернулся к тебе, ты схватила его за грудки, вперив в него кремнево-тяжёлый взгляд. Кадар воочию узрел, как под твоей кожей с берилловыми прожилками вместо них теперь мерцали, звеня от собственной раскалённости, бакановые искры. Воздух над вами дрожал и вибрировал маревом так, что даже свежий чай Ассам Меленг не смог бы перекрыть напряжение паром. — Ты это устроил, да?! — выгнутая на дюйм бровь принца стала красноречивым ответом, чтобы ты продолжила вербальную часть. — Да, точно. Богатенький и капризный принц настолько не привык к тому, что простолюдинки отказываются выступать в его цирке, что он включает свои актёрские способности. Твой голос хлестнул плетью так, что Кадар попытался отстраниться, будучи обожжённый стужей невидимого удара. — Нет-нет, богатенький и капризный принц — это мой образ на сцене, — простодушно отозвался Сома. — А мы с Агни спасли тебя по-настоящему, потому что у него очень хороший слух. — Это правда, миледи; если бы мы отошли ещё дальше, мы бы не успели спасти Вас. Но хвала Богине Кали, которая подарила мне такой слух. И хвала принцу Соме, который замедлял шаг, чтобы рассмотреть вывески на стенах, — почти слёзно вступился дворецкий, сложив руки в молитвенном жесте. Перед вами воцарилось потрескивающееся молчание — так потрёскивает, покрываясь морозным арабеском, стекло. Градус вашего напряжения Урал до нулевой отметки, словно некто с пушистыми крыльями обнял вас в этой наполовину обугленной и наполовину покрытой изморозью милосердной тьме. Ты не знала, что сказать. И не знала, когда недоверительное альтер-эго предало тебя. — Так, тебя нужно срочно подлечить! — заметив, как ты сжимаешь окровавленную руку, сказал Сома. — Доверь это принцу. Поначалу ты противилась; внутренний электрический орф, который привык кусать током каждого, кто гладит его против шерсти, по-прежнему щетинился и царапал землю когтями. Но, когда ухоженная рука индуса коснулась твоей, словно чертя в прелюдии кожу лепестком нежного ясмина, зверь успокоился. Он уснул, убаюканный лаской, но привычно рычал во сне. Пару поглаживаний было достаточно, чтобы орф перестал рыпаться. Принц развязал на своей шее тонкий шарф и перевязал им твою рану. Первое время ты морщилась, но затем раздражение стихло под благоговением от соприкосновения с бархатом. Нет, ты не знала, из чего был сделан этот шарф — бархат всего лишь был единственным приятным материалом, до которого тебе доводилось дотрагиваться. На мгновение твои очи перестали обрастать инеем, будто митёнками из серебристого кружева, а рот, из которого набухали почками грубости, сложился в ровную линию, почти обличающую жажду хотя бы улыбнуться в знак благодарности. Ты посмотрела вдаль, где сияли желтоватым галогеном окна более-менее приличных домов. А ведь хуже не будет, если ты рискнёшь на время разлучиться со своей паранойей, доверившись самому приятному лжецу. Хочется хоть немного побыть в тех уютных гнёздышках. Хотя бы почуять аромат чая и получить пуэрное опьянение, не коснувшись губами чашки. Может быть, он отведёт тебя туда… — Твоё предложение всё ещё в силе? Я… готова попробовать, — едва слышно прошептала ты, словно добровольно падая в пропасть. — Ты наконец-то доверилась мне? Я так тронут! — радостно прощебетал принц; звучал он так искренне, что к нему хотелось прильнуть такой же страстной верой в волшебство, но тобой правил холодный рассудок. Ты не позволила его свету озарить свою больную душу. — Я не доверяю тебе, у меня просто нет выбора, — жёстко ответила ты, в миг прохрустев розовыми очками Сомы. — Но я так надеялся! — сокрушённо промолвил Кадар, сжав кулаки. Агни сочувствующе погладил принца по спине, направив понимающий взгляд и на тебя. Ты была удивлена тем, что не увидела в его взгляде порицание. — Почему ты так закрыта от меня? Ты отвела от него сумрачный взор, затянутый бельмом трагической ностальгии. Перед глазами начал проносится термоядерный ад, который ты переживала сначала в Испании, прячась по углам, как канализационная крыса, от развращённых баронов, а затем уже в Англии, где люди насмехались над твоим увлечением. — Тому, кто всю жизнь прожил в роскошном дворце, не понять тяготы плебеев. Сома побледнел. Твои слова звучали бесцветно, но покрыли инеем внутренности Кадара, у которого отключился режим ребёнка, взлелеянного богатствами и комфортом. Он вспомнил Мину, чьи переживания он эгоистично не замечал. И пусть она, как служанка, жила в благоприятных условиях, ей не хватало замков и нескончаемых пайсов. Ему было страшно представить, как сильно ты алчешь благодать, которая будет ниже качеством, чем то, что получала Мина. Ведь, похоже, у тебя была не жизнь, а каторга, и в таком случае даже простой кусок хлеба на каждый день станет равен проживанию в сказочном дворце. Сома поник; он думал, что Сиэль научил его замечать прихоти людей, но им по-прежнему владела светская слепота. «Я должен исправиться, чтобы стать достойным правителем для своей страны!», — строго и зрело приказал себе принц, приложив руку к сердцу. Его брови при тебе впервые свелись к переносице, убрав с его внешности часть детского шарма. Должно быть, к словам именно такого серьёзного человека можно было прислушаться. — Решено! — громко начал принц, и его глаза сверкнули решимостью, как новенький рупий. — Я завоюю твоё доверие и обеспечу тебе достойное будущее здесь! Обещаю, твой талант заметят в театре-варьете, и ты обретёшь известность. А ещё, — он схватил тебя за руки; от ошеломления ты не смогла вырвать их, — я научу тебя танцу радости. Я научу твои движения улыбаться, чтобы они не были механическими. Я научу твои глаза сверкать, а не гаснуть. Я сделаю тебя своим вторым Агни, которому я подарил надежду. Ты моргнула несколько раз в оцепенении, не понимая, о чём идёт его проникновенная речь. Ты вопросительно посмотрела на Агни, чьи глаза сейчас горделиво заслезились. Завихрений в разуме стало ещё больше. Однако никто ещё прежде не говорил тебе столько тёплых слов, даже если они являли собой пустые обещания — женское сердце по обычаю растаяло. Ты болезненно зажмурила глаза, отгоняя прочь несбыточные химеры, и всё же приняла предложение принца: без построения иллюзий, без надежды, без особого доверия.

***

Убранство Фантомхайва поразило твоё воображение, начиная с некого дендрариума, заканчивая танцевальной комнатой, которая походила больше на горницу для раутов. Ты никогда прежде не бывала в местах, где каждый сантиметр был отполирован, где пахло выпечкой и манящей Францией, где хочется приютиться навечно, а не плутать незваным пилигримом по немым и недружелюбным окрестностям. Однако чувство неполноценности рисовало тебя мусорной песчинкой под куполом величественной эстетики, поэтому ты скромно и виновато сливалась с углом, пытаясь убедить себя, что ты не ничтожество, которое опрятный и улыбчивый дворецкий в скором времени безжалостно деинсталирует. — Ч-что это такое?! — пискнул мальчишка, раскрашенный аделаидовой краской, точно девица, подвергнутая домогательствам. — Это (Твоё имя), — радостно представил тебя Сома, на что ты, сдерживая угрюмость, слабо кивнула головой. — Я подумал, что в нашей группе не достаёт яркого пятна вроде девушки, поэтому взял её собой. Она очень хорошо танцует, тебе понравится! — Я имел в виду, что она… почти н-не одета… — смущённо пробормотал Сиэля, глядя волком на твои ноги, выглядывающие из разреза пышной юбки. Ты закатила глаза. Неужели в Англии настолько суровые правила дизайна? А по тем жуликам, которые хищно глазели на твоё тело, изгибающееся ивовым прутом, не скажешь, что здесь есть приверженцы строгого этикета. Ты смахнула всё на юный возраст хозяина особняка, хотя ни капельки бы не удивилась, узнав, что похотливые аристократы взращивают в своих детей извращенцев и абьюзеров. Иначе откуда такая статистика похищенных и изнасилованных дев? Поведение закрепляется там, где заводится счётчик детства, в пору которого усваиваются нормы и мировоззрение, частично взятое у тех, кто невольно стал учителем; дети из твоего бедного двора брали пример с ворующих пьяниц и развратников, например. — В любом случае, ты отвечаешь за неё, — устало пошёл на компромисс Сиэль. — Если новое выступление понравится публике, можно будет рассмотреть это сотрудничество на постоянной основе. — Ураааа! — завопил звонкими зонотрихием Сома, заключив Фантомхайва в пылкие объятия, от которых мальчик пытался усердно освободиться, бурча под нос: «Ладно-ладно, только руки не распускай. Займитесь лучше делом». — Раз у братишки Сиэля такое хорошее настроение, мы не подведём! Понаблюдав напоследок за тем, как граф тихо фрустрирует по поводу отсутствия мирского покоя, ты двинулась за Сомой безропотным илотом. Широким жестом он указал на компанию молодых юношей, запряжённых в аляповатые костюмы, обличающих для их происхождения шарж. Да, всё это было похоже на сатиру над благородными господинами, но некоторые из них чувствовали себя комфортно в столь фривольном стиле. И тебе машинально стало комфортно в обществе ненавистных аристократов, которые сейчас были с тобой на одной ступени. И пусть это было временно, но душа ликовала от некого равноправия; никто не смотрел на тебя, как на дешёвую шарнишную куклу, которой будет весело плюнуть под ноги, чтобы посмотреть, как она упадёт и запутается в своей помпезной юбке. — С-Сиэль, обязательно ли этой… девушке выступать с такими… н-ногами? — обратился к кузену белокурый юноша, зардевшись, как возгорающийся закат. Ты обвела будничным взором своё одеяние, и твоему примеру последовал оценивающий Сиэль. «Да, ты прав, Эдвард: с этим нужно что-то сделать», — после этой фразы на тебе очутился костюм, не вписывающийся в эстетику уважаемых матрон: юбка в стиле «Мулен Руж» из полупрозрачного органди, бордовый корсаж, ажурные чулки и гипюровые перчатки хищно-алого колорита — образ, бросающий вызов даже целомудренным архидьяконам. В обсидиановом море красное пятно напоминало жизнь Сиэля, который живёт во тьме, пятная её вражеским ихором. «Я-я же не то имел в виду!», — взвизгнул ещё более возмущённый Мидлфорд, но Фантомхайв, погружённый в мрачные воспоминания, уже не слушал — жестом он приказал Себастьяну подготовить команду к танцу. Деликатный дворецкий оказался непозволительно близко к твоей персоне, чтобы томно прошептать: — Полагаю, прекрасной даме, умеющей завораживать своей бесстыдной красотой, не нужны советы простого дворецкого? Тогда просто будьте собой на сцене. Ты поёжилась от голоса, текущего манным киселём к твоим ушам, и строптиво дёрнулась; ты не любила мужчин, похожих на Себастьяна, которые нарушали твоё личное пространство своим слащавством. Было в нём нечто отталкивающее, инородное, совершенно чужеземное, от чего хотелось плотнее завернуться шалью. Но, к твоему счастью, дворецкий отвлёкся на юношей, давая им указания. — Прошу прощения, я ничего не пропустил? — послышался оробелый голос позади тебя. Ты рефлекторно обернулась, столкнувшись с высоким юношей; нежеланное сближение добавило несколько унций недовольства и характерных мыслей о том, что это столкновение было подстроено мужским сластолюбием. Ты отступила, презрительно вглядевшись в физиономию молодого человека, который упорно прищуривал сапфировые глаза. — Это… женская статуя? Часть нашего выступления? — неуверенно спросил он, пытаясь продраться сквозь мутные расслоения до истины; он видел лишь черты, напоминающие феминское начало, но не мог определить, предмет это или живое существо. «Он… плохо видит?», — сочувствующе догадалась ты, на машинальном уровне смягчив равнину лица, которая собиралась демонизироваться от параноидальных предположений. — Хах, всегда знал, что из ботаников выходят никудышные джентльмены, — сардонически усмехнулся Чеслок, не упустив возможность окунуть товарища в неловкое положение. — Я же не виноват, что не вижу без очков! — Ну, тогда вот тебе подсказка: перед тобой была наша новая солистка. — Ж-ж-женщина?! Взлелеянный мужским колледжем, Клейтон не представлял себе, что значит хотя бы стоять рядом со своей антитезой. Он гиперболизировал своё смущение, зарождённое под сенью комплексов и отсутствия знания о том, как общаться с этими инопланетными существами. Даже выступая на сцене перед девушками различных возрастов и раздавая им интервью, он продолжал прятаться в чреве своего стыда перед ними, и в глубине души мечтал о том, чтобы сократить с ними контакт. Женщины прекрасны, как королевские пионы, обладают роскошным ароматом розы и имеют улыбку нежнее корицы в безвкусном блюде, но Клейтон был не готов выходить из своей зоны комфорта. Все, кроме понимающего Эдварда, засмеялись над нелепой реакцией товарища. Ты же почувствовала некое облегчение; от неопытного юноши исходила безопасная энергетика, он был подобен хомячку, который при любом шорохе юркнет обратно в норку. Впервые ты ненадолго ощутила себя в оазисе спокойствия. Молодой человек противоположно трясся, не зная, что сказать, а ты безмятежно парила в надоблачной атмосфере, где тебе точно не причинят боль. — Вы у-уверены, что нам стоит выступать с ней? — Ты имеешь что-то против меня? — нахмурилась твоя персона, ощутившая упрёк в его застенчивости. Клейтон вздрогнул, подобно лесной птице, почуявшей человеческий дух; женский голос, несмотря на строгий тембр, оставался мелодичным, подобно фиоритуре, которая украшала любую вокальную партию. Это сбивало с толку, лишая рабочего настроения. — Н-нет! Я… Студент Уэстона занервничал, точно перед важным экзаменом, пока за него не вступился Себастьян. — Конечно, мистер Клейтон, мисс (Твоё имя) — отличное приобретение для нашей команды! «Приобретение?», — твоя тонкая, словно нарисованная заточенным карандашом, бровь возмущённо поднялась вверх. Улыбчивый демон вызывал у тебя отторжение своими неосознанно пренебрежительными отзывами. — Эй, Себастьян, не говори так о (Твоё имя) — она такой же член нашей команды, как и мы все, и я надеюсь, что она надолго останется с нами; такой талант не должен пропадать на улице. Ты не ожидала того, что легкомысленный принц, добившись своей цели, по-прежнему будет защищать тебя. Сердце сентиментально дрогнуло; закованное словно в корку засохшего багряного ихора, оно треснуло и забилось с новой силой, пуская по венам свежий эликсир жизни. Неужели он и правда желает обеспечить для тебя хорошее будущее? Ты мотнула головой, настроив себя на то, что это бред воспалённого мозга. Не может быть в жизни иностранной дворняжки всё так легко. Окружавшие вас ребята театрально похлопали пламенной речи Кадара, но ты понимала, что это не какая-нибудь злая сатира; аристократичные танцоры действительно относились к тебе, как к равной. И ты так же понимала, что это временное явление, но… иногда от этого становилось непривычно тепло. Когда стужа исчезала в груди, становилось проще дышать. — Вы правы, прошу прощение, — малодушно извинился дворецкий, отвесив тебе вежливый поклон, на который ты надменно не обратила внимание. — А теперь попрошу вас занять свои позиции. Только с учётом новоявленной участницы придётся внести изменения в танец. Господин Эдвард, не хотите стать дуэтом с мисс (Твоё имя)? — Я-я?! — Мидлфорд вспыхнул под одобрительные смешки товарищей. — Н-но я-я в-ведь должен… — Ох, Вы правы; оставим образ дерзкого проказника одиноким, чтобы Вам было проще искушать невинных зрительниц, — невозмутимо резюмировал Микаэлис, на что Эдвард зарделся ещё больше; на минуту ему захотелось отменить свои протесты, но решение уже было вынесено. — Тогда, Мистер Клейтон, Вы будете танцевать в паре с мисс (Твоё имя). — Я?! На щеках молодого человека поспели малиновые наливчатые питайи. Он автоматически обратил свой взор на твою персону; и пусть его зрение без очков не могла похвастаться орлиной зоркостью, но подсознание ощущало тёмную ауру, навлечённую на тебя с того момента, как он неуклюже продемонстрировал своё смущение, спутанное тобой с придиркой. У Клейтона открывался рот, но слова были немы, как рыбы; ученик Уэстона понимал, что он не в силах адекватно выразить свою точку зрения, чтобы не задеть женскую личность, поэтому оставалось только смириться с происходящим. — Ой, можно я буду выступать с (Твоё имя)? — Сома по-детски поднял руку, пытаясь привлечь к себе внимание. — В Индии и Испании главный язык чувств — тело, поэтому мы могли бы хорошо сработаться вместе. — Это тоже неплохая идея, господин Сома, но лучшим вариантом будет контраст льда и огня: неприступный эрудит и знойная испанка, которая пытается соблазнить его, — объяснил Себастьян, на что Сома, понуро опустив голову, расстроенно простонал: «А я так хотел танцевать с (Твоё имя)!». От признания принца ты залилась краской, которой карточные слуги Червонной Королевы окрашивали бумажные розы. На несколько ничтожных секунд ты подумала о том, что испытала идентичное желание; его отзывчивость была столь заразительна, что она моментально отравляла твой цинизм. Лишь усилием воли ты возвращала себе прежний настрой, но биение сердце всё ещё вырисовывало геометрические фигуры в стеснённой груди. Ты встала рядом с Клейтоном по указанию дворецкого; юноша виновато закусывал губы, стараясь не смотреть в твою сторону. Ты посчитала это оскорблением; он высказал свои претензии невиновной тебе, а теперь стыдится смотреть в глаза. Однако в какой-то степени его прохлада по-прежнему была бальзамом для твоей раненной души; лучше уж так, чем получать от мужчин растлитительные взгляды, от которых зубодробительно чесалась спина. Внезапно ты ощутила на своём плече чужую ладонь, подвергнувшую твоё стабильное состояние шаткости древлего моста. Рядом послышался детсковатый шёпот, будто с тобой шкодливо делятся тайной на важном семинаре. — (Твоё имя), у тебя есть хорошие воспоминания? Ты смущённо дёрнула плечом, скинув руку принца с себя. Сома заметно расстроился, встретившись с твоей наружной фортификацией. Ты была столь недостижимой, столь заоблачной, что ему непременно хотелось дотянуться до тебя и спустить на землю, показав, что на этой грешной пустоши не так уж плохо, как кажется с высоты птичьего полёта. — Это не так уж важно, — нервно отмахнулась ты, чувствуя напряжение от вашей близости. Когда-то бы твоя закрытость легла на Сому клеймом обиды. Но сейчас он повзрослел, выбравшись из кокона рассудительным человеком, который умеет прощать и понимать. Потому что непрощение — земной ад, а непонимание — торможение развития. Если он хочет стать достойным правителем Индии, он должен научиться прислушиваться к сердцем своих подчинённых — этому его научило путешествие в Англию. — Эй, можно я стану твоим хорошим воспоминанием?! — воскликнул прямолинейно и предельно громко принц, заставив всех окружающих притихнуть, а Клейтона — смутиться. — Просто без чего-то хорошего в жизни твой танец не удастся, поэтому я должен был танцевать с тобой. Я ведь обещал тебя всему научить, а мужчины держат своё слово. «Как себя ведёт Кадар?! Уже легкомысленно заигрывает с незнакомой девушкой. Впрочем, чего стоит ожидать от тех, кто учился в дортуаре Алого лиса? Но ведь Харкурт так себя не ведёт», — возмущался внутри себя взволнованный Клейтон. Однако в глубине души он завидовал умению принца так свободно подходить к дамам. Особенно к тем, перед которыми сам Клейтон был глубоко виноват за своё косноязычие. Представители Филина никогда не отличались обаянием и харизмой — все оони были книжными червями, которые прятались в библиотеках от женских пересудов. Но в этот раз ему хотелось выйти из своей раковины наутилуса и то ли ещё более нелепо извиниться, то ли ещё раз услышать чарующий голос, предательски играющий на струнах симпатии. И было здесь банальное соревнование, сопернический дух, который был не особо свойствен Клейтону; Сома пытался нагло увести назначенную им пару, ставя под сомнения его способности, а значит, он должен доказать высокомерному принцу обратное, не ударив ликом в грязь перед партнёршей, публикой и Блуэром. — Господин Сома, извольте выполнять мои указания и не мешать другим действовать по плану, — голос Себастьяна был слаще сочного инжира, но мефистофельская улыбка напоминала о дьявольской натуре, перед которой смертные должны пасть ниц. — Д-да, к-конечно! — Кадар побледнел, показав перед тобой непривычную трусость. Но, когда Микаэлис отвлёкся на уроки, Сома незаметно приник к твоему уху. — Если у тебя что-то не получится, ты знаешь, к кому обратиться. Послышался щелчок плети. Индус испуганно попятился назад, что выволокло из тьмы твоей души первый искренний смешок. Тебе было не по себе ощущать внутри электричество, за которое ты уже давно перестала платить, но это чувство было гипнотическим, завораживающим, головокружительным. Совсем не хотелось прерывать его на танец с Клейтоном, который одним своим словом испортил о себе положительное впечатление. Сейчас, неловко стоя перед друг другом, вы испытывали противоречивые чувства, кипящие в груди инфернальным котлом. Клейтон не различал твои эмоции сквозь мутный хрусталик, но ощущал нутром, как ты скалила клыки. — Эмм, могу ли я… начать? — послышался дрожащий вопрос тем гласом, который обычно принадлежит умирающей мыши. «Прошу», — безэмоционально уронила ты камнем, который будто придавил горло Клейтону. Он виновато подошёл к тебе, примостив белые, как кладбищенские лилиумы, ладони на твоей талии, и неуверенно закружил твою персону под ораторством Себастьяна. От тебя исходила чешуйчатая прохлада амфибии, от которой у Клейтона сновали недобрые мурашки. — Уж извини за то, что тебе придётся терпеть меня, — пробормотала ты, желая задеть совесть молодого человека, на которого ты затаила типично женскую обиду. «Я н-не… Ах!», — только и смог промямлить униженный эрудит, всё более осторожно обнимающий твоё напряжённое пружиной тело. Всё это время Сома с тихими завистью и беспокойством наблюдал за вами, уповая на то, что твой партнёр позаботится о твоих удобствах. ... Зал, инкрустациированный орлецовой лепниной, был заполнен дамами разных возрастов: юные леди в пышных кринолинах и тугих корсетах, зрелые ценительницы в вызывающих турнюрах и скромные бедняжки, которые смотрели на сцену, как на небесную манну. Дворецкий позаботился о том, чтобы о новой участнице узнали и мужчины; плакаты привлекли внимание многих вельмож и их верных вассалов, поэтому в театре было равное количество между женщинами и мужчинами. Ты взволнованно осматривала публику, выглядывая из-за ширмы, и припоминала себе образ, который должен следовать за тобой хотя бы стенающим призраком, если не вторым хребтом. Но настроить себя не получалось; туманные мысли навязчиво лезли в голову, заволакивая светлое небо тучами, напоминающими плесень или прокисшее млеко. — Ты покоришь зал, (Твоё имя), вот увидишь! — послышался над ухом звонкий голос Сомы, который всё же не смог ободрить. Но его улыбка… этот далёкий свет Северной Авроры, до которой хочется дотянуться, завлекала в свои заботливые сети. Почему же ты стала так пристально приглядываться к ней? И в этот раз не как хищник, который настороженно готовиться к рывку, чтобы отбить нападение врага. Скорее, как чуткая и безобидная лань, очарованная благородным самцом, будущим царём леса, который мог бы поделиться с тобой своим троном. Ты снова дала себе мысленную пощёчину, пытаясь преувеличить её шамберьером, которым успокаивают цирковых львов. Ты ведь и правда ничем не отличаешься от дикого зверья, которого заставили развлекать нудных зевак. А ещё Сома не оставлял тебя. Казалось бы, что, подчинившись его условиям, он должен потерять к тебе интерес. Но принц продолжал видимо и невидимо поддерживать твой дух, делая брешь в броне сдержанности всё более широкой. Тебе хотелось оставаться Айсбергом, который потопит чужие Титаники, осмелившиеся испортить своей эгоцентричной романтикой твоё уединение, но его внимание обращало тебя в Розу, которая даже на грани гибели думала лишь о Джеке. Как глупо. И как прекрасно в своей глупости. Так захватывающе быть обычным человеком, которому не страшно любить в последние секунды жизни, но ты не могла позволить себе слишком долго предаваться девичьим грёзам. — Я тоже не очень поддерживаю эти вульгарные танцы, но мы должны помочь своим товарищам, — ненавязчиво вступил в диалог Клейтон, решивший замять прошлый конфликт с твоей персоной. «Вульгарные…», — раздражённо повторила ты, почувствовав, как это слово обожгло корень языка. Ведь ты занимаешься этим ремеслом почти всю свою жизнь. Так о тебе и думают аристократы, которые не поднимают свои пятые точки с кошерных кресел, пока ты зарабатываешь кровью и потом хлеб. — Представляю, как тебе сложно танцевать с той, кто тебе не очень по нраву, — буркнула ты, вынудив Клейтона снова обратиться в огненный ликорис. — Я-я не имел в виду это! Т-ты всё не так понима… Слова, сыпавшиеся пеплом, закончились; эрудит мысленно хлестнул себя арапником, злясь на свою несобранность в присутствии слабого пола. «И как у Кадара получается так легко контактировать с этой… особой? Кажется, я испортил уже всё, что только мог. Прав был Чеслок, что никто из нас не захочет якшаться друг с другом. Узнать бы, откуда она…», — потирая шёлково-алую щёку, думал про себя юноша, пытаясь на ближайшее время настроить себя на танец, которым он может ещё больше испортить тебе настроение. Его словно вели не на сцену, а на висельницу; Клейтон не представлял, как удержать твой пыл в узде, ведь на тренировках под взором Себастьяна он не думал ни о чём, кроме наказания, которое ждёт его за малейшую ошибку. Теперь он был предоставлен самому себе: совершенно беззащитный, обнажённый, наедине с дерзкой танцовщицей, которая волновала струны его нерв. По залу разлилась искристым водопадом бодрая музыка, и вы бравурно подчинились её властному ритму. Клейтон конфузливо изображал недотрогу, вокруг которой ты выжидающе бродила алкающей волчицей, пока музыкальное произведение не приобрело форте. Ты импульсивно прижималась к эрудиту, демонстрируя губительную страсть к недостижимому абсолюту. Клейтон был танцевальным версификатором: он легко учил движения, но был лишён самого дара выступать. Юноша едва выполнял роль окрепшего монолита, который не сломить веками. Но лишь одной танцовщице удалось покрыть его трещинами, только щёлкнув пальцем. Однако зрители были столь увлечены динамикой, что не замечали отхождения от канона. Не замечали и твои стеклянные глаза, которыми ты должна была излучать любовь, соблазнительно изгибаясь перед холодным партнёром. И ты в том числе, механически отдаваясь назначенному порыву, не чувствовала индукционный ток внутри Клейтона, которого волновали твои игривые прикосновения к его груди, к аксамиту майки, к кончикам вздыбленных волос. Впрочем, ваша пара выступала по большему счёту, как тень восходящих звёзд. Эдвард, напропалую флиртующий с ассортиментом невинных нимф, приковывал всё внимание к себе. Выделялся и Сома, пластично выгибающийся песчаной эфой, лишённой яда — такую змейку хотелось погладить, приручить, примостить на своей талии и довериться настолько, чтобы позволить ей добраться до тонкой и беззащитной шеи. Ему было достаточно подбирать удачные ракурсы, чтобы девушки успевали охватывать взглядом рельефы мышц и златое кольцо на пупке — столь интимное, что при мысли о нём начинали дрожать колени. Эти особы были не хуже юношей, которые могли позволить себе инициативу. Тебе снова стало противно: от самой себя, от тех, кто окружил вас, как мясо в зоопарке, от танцев, которые вносили разлад в души людей. Движения стали скованными; ты всё дальше отходила от недоумевающего Клейтона, не подчиняясь наказам Себастьяна. Было гораздо лучше выступать одной, чем сливаться с этой оргией. Сома, изредка поглядывающий на тебя, напрягся, при этом ни чуть не теряя оживлённость выступления. Медовые очи изучающе прищурились, но благодаря игривой улыбке его жест был принят дамами за хищническую охоту. У тебя было отличное исполнение, но гладкое и выхолощенное до такой степени, что он соскальзывал по этим идеальным белым линиям тел, идей и мыслей, не имея шанса зацепиться за шероховатости и почувствовать в них свою прелесть. Безупречное лицо манекена, но нутро — тот же скучный пластик. Сухость профессионализма и отсутствие жара любителя, который цепляет взор и вынуждает прощать ошибки, веря в потенциал. А что, если он немного внесёт изменения в танец? Ведь он принц и лучший друг Сиэля — его только поощрят за это. Но в большей степени ставка полагалась на твою ожившую душу. Он ведь обещал. Сома резко подскочил к тебе, играючи обойдя товарищей, и схватил тебя за руку, пылко притянув к своей персоне. — Что ты делаешь?! — возмущённо прошептала ты. — Просто верь мне, — принц подмигнул настолько обаятельно, что все вопросы самостоятельно отложились в дальний ящик. Зрительницы завистливо ахнули, а кто-то из них восторженно замер, когда ваши лица оказались близки, а взгляды столкнулись, визуально создав мириады ослепительных искр: его — уверенный, зовущий, а твой — удивлённый, но покорный, почти доверяющий. Клейтон на мгновение остановился, чтобы позволить облачку мыслей со словами: «Кадар! Что он вытворяет?!» взлететь и исчезнуть, а затем, смирившись со сменой планов, продолжил двигаться вместе с остальными, искосо поглядывая на вашу пару. «Невозможно! О чём он только думает? Мы почти сработались и… я почти привык. Мне нравилось танцевать с ней. Это был мой шанс стать увереннее в себе», — продолжал бесноваться эрудит, чувствуя в груди неприятные всполохи жжения. Ему уже не удавалось разговаривать глазами с залом, как было велено дворецким. Твоё сознание, проходящее свои пути по сетям возможностей, застыло стайкой светлячков, трепеща в секреции вселенной, пока Сома кружился с тобой в одном танце. Его движения, выпады, объятия и серафимовый глас, проникающие в сердцевину эмоций, выражали непреодолимое томление, но ты видела, что в его глазах пляшет безобидное детство; он не стремился развратить твою душу, не испытывал нирвану от вашего сближения и не пытался склонить тебя к первородному греху, подобно змию Самаэлю. Колеблясь в межзвёздном тумане, ты начала терять цепочку мыслей, которые растворились в жидком забытье, наполняющем сосуд головы. И ровное гудение эфира, давящее сверху на мозг, прекратилось, зацепив крючками стынущее сердце наживкой из смеси покоя и забвения. В черепе вырезаны два окна: в них — лазурное небо и мягкие облака, и кто-то смотрит в ирреальном будущем на эти пейзажи. Но этот кто-то далеко не твоя личность, которую ты знаешь. Потому что сейчас эта новая девушка, расслабившись, позволила мужчине вести танец, не подозревая его в том, что он извергнет её в пучину порока. Ты тоже улыбалась Соме, но точно не понимала, карикатура ли это или настоящая и самая первая радость от того, что мозжечок перестал на время подкидывать грязные образы и кошмарные последствия. В одно время вы совершили алянже, и в воздухе ваши пальцы любовно переплелись. Соединение обожгло кожу. Ты растерялась, но быстро взяла себя в руки, получив широкую улыбку Сомы, который намекнул тебе, что вы должны стать единым организмом. И в этот раз ты не подумала о чём-то дурном. Ты поняла, что в этом танце вы будете не любовниками, а братом и сестрой. Мама говорила тебе, что в таком случае души соприкасаются, но не сливаются; это два пальца на руке. Поэтому ты по инерции улыбнулась в ответ, умело попадая в его ритм, пока вас незаметно буравил радражённым взглядом Клейтон. В этот момент толпа, пожирающая взглядом, исчезла. Стало проще дышать, словно ты птица, восстановившая сломанное крыло. Вы чувствовали друг друга, как единое целое, и этот удачный симбиоз вызывал восхищение не только у вас, но и у публики. Впервые ты ощутила усталость: от улыбки, от действий, которые начали нести жизнь, от того, что ты сама начала жить. Симфония обещала скоро закончиться, поэтому, совершив па де ша, ты резко впилась телом в его тело, словно магнит и шестерёнка, словно спаянные механизмы, закончившие пламенную пляску арчем в противоположные стороны. Зал наполнился аплодисментами. Все ребята, кроме Клейтона, выступавшие с вами, отдельно хлопали вашему дуэту, пока вы с Сомой пытались отдышаться. — (Твоё имя), ты танцевала, как Богиня Кали на своём супруге Шиве, когда ей хотелось уничтожить весь мир! — простодушно пробормотал Сома, окунув тебя в противоречивые чувства: а это был комплимент или не очень? — Умм… спасибо. Наверное, — сконфуженно выдохнула ты, не чувствуя, как ланиты начинают гореть ещё сильнее, пока его жизнерадостная улыбка посвящена тебе. — Отличная была импровизация, Кадар, смотреть на вас было одним удовольствием, — признался впечатлённый Харкрот. — Конечно, ведь в наших странах люди танцуют чуть ли не с пелёнок, — самодовольно нахохлился принц, выпятив вперёд грудь. «Ничего особенного», — буркнул про себя Клейтон, стоящий позади вашей шумной компании, куда он не вписывался из-за своего позора. Он никогда не испытывал к кому-либо неприязнь, но почему-то именно самый простой и весёлый человек в их коллективе сумел сделать невозможное — превратить его благородный ихор в обжигающую лаву. И сейчас он топил в ней самого себя, наблюдая за тем, как ребятам хорошо и без его участия. И надо же ещё было потерпеть поражение при новенькой! Женщины ведь ненавидят неудачников и смотрят на них свысока, что сильно ранит мужское самолюбие. — Эй, голуби, пора провести время с фанатками, — по обычаю небрежно отозвался Чеслок, фыркнув на ваш обмен любезностей, и двинулся в свою комнату. — Чес прав; давай поразим их и своим красноречием, (Твоё имя)! — радостно предложил Сома, на что ты слабо кивнула головой, следуя за своим покровителем. — Эй, всё будет хорошо, пока я рядом! — напомнил он тебе, когда ты только задумалась о том, что тебя ждёт за другой дверью. Сердце перестало агонизировать после его трогательных слов. — Не называй меня «Чес», будто мы друзья! — А когда мы перестали быть друзьями, Чес? — Гррр! Ты тихо усмехнулась, наблюдая за несерьёзной перепалкой юношей. Сома действительно был прямолинейным и бесхитростным ребёнком, который не видел ничего зазорного в том, что мироздание должно крутиться вокруг его оси. Но отныне это больше не вызывало диссонанс в твоей душе. Разговоры с фанатами стали для тебя открытием; на минуту ты ощутила себя баронессой, которой подданные преданно заглядывали в рот. Но это не пробудило в тебе наглость. Наоборот: ты проявляла снисхождение к каждому человеку, который смотрел на тебя без насмешки и похоти, и внутри тебя распускался вдохновляющий жгучецвет. Ты ощущала себя Богиней на Олимпе, над которой слагали баллады чуткие Музы. Всё это было похоже на сказку. Подумать только: принц Сома не обманул тебя. Хотелось разрыдаться, как сиротке, которая нашла свою семью, но ты воинственно сдерживалась; нельзя показывать слабость перед другими, иначе ею могут воспользоваться. Иглы на спине уменьшились, но всё ещё топорщились для вида, чтобы спугнуть возможных недругов и друзей, которые могут запросто стать ими. После беседы с поклонниками ты вернулась в пустующий холл, в котором послышались звук падения и последующие жалобы на зрение. Ты столкнулась с Клейтоном, который оставил о себе не самые приятные впечатления. Хотелось обиженно уйти на поиски Сомы, но, когда с его уст сорвалась лепестком фраза: «Чёрт… как же хочется пить, а я никак не могу найти свои очки», дотронувшаяся до твоей спящей сердобольности, твоё сердце сжалось клубком сочувствия. Распутать его и стать такой же, как те, кто высокомерно смотрел на твоё тело? Нет, ни за что. Как бы тебя ни задели его прошлые слова, ты взяла на миниатюрном столе стакан с водой и, подойдя к трясущемуся от изнеможения юноше, который задрал голову, поднесла к его пересохше-пустынным устам прохладный край. — Только не торопись, — по-матерински шепнула ты, ответственно медленно вливая в чужое горло желанную жидкость, напоминающую в момент засухи кристальный родник. Твой голос, который мог превращать кровь Клейтона в формалин, привёл его в ватное бессилие. Твои слова больше не кусались аспидами, а текли божественной амритой, инспирируя падший дух эрудита подняться с коленей. Силы начали постепенно возвращаться к нему. В один момент ты стала шандалом, что осветил ему весь мир, и он даже почти прозрел, наблюдая в тусклом свете за тем, как изящно двигается твоя десница, которой ты заботливо поила его. Даже когда его руки перестали лихорадочно дрожать, Клейтон не спешил проявлять самостоятельность. И по окончанию операции он пожалел о том, что вода закончилась как будто за секунду; обезвоживание не позволяло ему пить слишком медленно. Ты не испытала удовольствие, осуществив свой замысел, но была горда своей справедливостью; нельзя бросать беспомощных, как новорождённых котят, людей в беде. В какой-то степени Клейтон, для которого всё это стало чем-то пикантным, огорчился тем, что ты сразу расправила плечи и направилась по своим делам, позабыв о нём. Что-то в его душе мучительно ворочилось и, трепеща, желало привлечь твоё внимание. — С-спасибо большое! — пропищал он, с отвращением проматывая собственной голос, который он никак не мог отрегулировать до нужного уровня. — И прошу простить меня за то, что я сказал лишнего. П-просто… мне непривычно находиться рядом с ж-женщинами. И мне… м-мне так стыдно за то, что я не справился с нашим танцем, тем самым подведя тебя! «Неужели его и правда волнует моё мнение? Это… кажется, это мило, если правда», — ты остановилась на минуту, вслушиваясь в его слова; ещё никто прежде не извинялся и не оправдывался перед тобой. Злость почти мгновенно улетучилась, ты не смогла удержать её, поскольку ветер перемен, отнявший последнюю ниточку цинизма, оказался даже мощнее циклона. — Всё в порядке, я не злюсь, — смягчившись, сказала ты, полуобернувшись к нему. — Что касается танцев, то тебя можно понять, как новичка. Больше тренируйся. Обычное высказывание прощения стрельнуло благодатным током в нутро студента Уэстона. Лёгкие расширились, впустив больше освежающего кислорода. Он хотел сказать намного больше, но его речь прервалась Себастьяном, который вернул очки законному владельцу. Мир сразу обрёл чёткие контуры и яркие краски. Но самым запоминающимся пятном стала твоя персона. Клейтон ахнул; никогда прежде ему не доводилось встречать такую красоту. В обществе серых и скучных дам ты походила на бермуцкий жемчуг: идеально круглый, глянцевитый, роскошно-королевский. Всё это время он находился рядом с неземным существом и смел что-то ворочить ему своим несовершенным языком, которому не помешало бы вправить кости. Перед ним пронеслась каждая секунда, в которой вы стояли рядом, и Клейтон всё больше ощущал на своём горле стыдливую удавку за своё непристойное поведение. — Удачи, — махнула ты рукой, слабо улыбнувшись, и исчезла в дверном проёме. Ещё одно слово с твоих карминных уст — ещё один глухой толчок в сердце парня. Его снова пересохшие губы начали мямлить что-то непонятное, пока Себастьян, стоя позади, тихо усмехался в кулак: «Боже-Боже, какие же люди забавные существа. Настолько забавные, что демон обращается к Богу, чтобы тот тоже посмотрел на этот спектакль». — Уф… я… эээ… д-ды-а! «Ч-что со мной происходит?! Я… я не мог влюбиться с первого взгляда в незнакомку! Какой вздор! Что бы обо мне сказал хладнокровный Блуэр, у которого на уме всегда была учёба? О нет, я уверен, что он бы тоже перешёл в дортуар Алого лиса, чтобы обучиться обольщению у тех жетмунтов ради неё! Минуточку… Алый дортуар… Кадар!», — имя новоявленного соперника обожгло язык горечью. Клейтон поморщился. «Я не знаю, как нужно вести себя в таких случаях, но Блуэр говорил на балу, что мужчины начинают вести себя при женщинах, как глупые животные. Значит, я должен стать этим глупым животным! А вообще, лучше спросить у Кадара, как я должен бороться с ним за (Твоё имя), потому что я совсем не разбираюсь в этом. И даже не знаю, какого животного мне лучше изображать, чтобы она заметила мои серьёзные намерения». Тем временем ночь за окном начала выцветать, обнажая контуры предрассветного сияния. Клейтон впервые оставил своего форейтора стоять на месте после выступления, и в одиночестве Лондон, погружённый в оглохшую тишину, точно после взрыва, казался особенно недружелюбным. Лоскуты тишины рвались на части только от поездов, которые стекали к вокзалу, словно мазутная кровь к механическому сердечнику. Город открывал сотни глаз на базальтовом лице, но от света обшарпанных домов и жемчужных ореолов старых фонарей веяло такой откровенной нежизнью, что ему хотелось поскорее умчаться в безопасный особняк. Но сердце не находило себе место, чувствуя, что оно ещё не выполнило своё предназначение. «Предназначение подхватить инфаркт среди этого сырого места?», — боязливо подумал про себя эрудит, не привыкший оставаться наедине со своими страхами; рядом всегда были слуги, а чаще всего — уединение библиотеке, куда никто не сунется, кроме учеников Филина. Он шёл вперёд, по узкой тропе, логически рассуждая о том, что ты не могла далеко уйти. Но, ища прекрасную сирену, он наткнулся на препону в виде стражи; небритый мужчина, громко чавкая тухлой рыбой, уставился на него прожигающим взглядом. — Ты чего тут забыл, пижон? — почти утробно рыкнул он, собственнически заняв следующую территорию внушительным туловищем. Клейтон громко взглотнул, вспоминая дразнящие слова Чеслока в колледже: «Вам, ботаникам, надо с собой книжки таскать для защиты». Да, сейчас бы пригодилась хоть какая-то оборона для тщедушного юноши. — Я… ищу одну девушку, — робко признался молодой человек, уповая на то, что некая история любви найдёт отклик в мужчине. — А я, по-твоему, похож на девчонку?! — найдя повод разжечь пожар войны, насупился незнакомец, надвигаясь огромной и непробиваемой скалой на жертву. Сердце эрудита билось уже где-то в пятках. — Я-я не говорил об этом! — Клейтон старался говорить и держаться ровно, пытаясь внушить самому себе, что он может быть на равных с этим человеком; он слышал, что глупцов может подавить развитый интеллект, но в данном случае ему следует слиться с ним. — Полагаю, она сама подойдёт к экипажу, поэтому мне следует вернуться. Прошу прощения за беспокойство. Но, когда молодой человек попытался уйти, его схватили за плечо. В тёмно-платиновых глазах мучителя вымершими мотыльками бились отражения тех, кого он получил за вторжение на свою локацию. Его лицо приблизилось настолько, что Клейтон едва не задохнулся от острого запаха рыбьей требухи. — Не спеши так, паренёк, — елейно пролепетали его пухлые губы, поблёскивающие чешуёй. — Не очень-то уважительно так быстро уходить из гостей. Клейтон испуганно воззрился наверх, где повисли провода: они напоминали набухшие на тусклой плоти неба вены неведомого атланта, который не давал рухнуть этому выморочному, проклятому миру — как же хотелось, чтобы это существо вытащило его из этих толстых лап. Стоило ему только зажмуриться, как напряжение резко спало; различные научные формулы свидетельствовали о том, что шокированный организм атрофировал страх для облегчения боли, а распахнутые глаза встретились с твоей персоной, немо открывающей прелестные губки. Затем Клейтон понял: это он оглушён под налётом пещерного ужаса. Через несколько секунд твой ангельский глас, распутав его густой страх, ворвался в слух желанным: «Отпустите его». Мужчина покорно поставил эрудита на землю, и только тогда Клейтон понял: его подняли за грудки, ему повредили воротник, но сейчас он готов плясать от удовольствия. — Вы же та танцовщица из Ислингтона, да? — в мгновение ока суровый воин обратился в мягкотелого раба, порабощённого твоей коварной красотой. — Верно. А это, — ты, подумав, указала макушкой на дрогнувшего партнёра по танцам; видя, насколько ты авторитетна для этого склизкого хулигана, ты решила провернуть одну авантюру, — мой жених. Так что попрошу не трогать его. Глаза Клейтона сверкнули империалами. Удивление высекалось внутри, словно огнивом, порождая перину для летаргии капризного пожара. «Ж-ж-жених?!», — неверяще сорвалось с его губ, пока ты не подмигнула ему; собрав всю дрожь, эрудит, поняв твой экивок, взял свои слова обратно, играя по твоим правилам. Ты выжидающе скрестила руки на груди, наблюдая за реакцией нападающего, который под твоими чарами решил отступить, бросив на Клейтона укоризненный взор. Но ученик Уэстона уже не ощущал страх; в его организме правила густая лава, высекающая заветное имя. Он ощутил нечто наподобие эгрегора, на мгновение придумав себе, что ваши росстани стали единым путём. Влюблённое юношеское сердце распевало наивные песни, в то время как ты безразлично всматривалась в стихшее пространство: такая далёкая, отчуждённая и одновременно милосердная, как Валькирия, которой не позволено сближаться со смертными. Клейтон подумал, что если на тебя надавить чувствами, то ты откажешься от поднебесных благ и согласишься стать земной чаровницей. — А, эмм… благодарю за помощь, — запнувшись, начал диалог молодой человек, с каждой секундой потихоньку надвигаясь к тебе. — Ты ведь совсем хиленький, так почему ходишь один по таким местам? Мне кажется, что тебя и ветер мог сдуть. Это было произнесено с такой прямолинейно-спокойной интонацией, что у Клейтона не нашёлся повод что-то возразить — ты ведь сказала всё по факту. Да только мужское эго всё равно искало лазейки, чтобы увеличить свои маленькие возможности. — Тебе так только к-кажется! — по инерции сжав кулаки, прикрикнул зардевшийся юноша, едва верящий самому себе. — Я могу постоять за себя. Просто… неожиданное нападение данного гуманоида привело меня в замешательство, из-за которого я не сумел вовремя ориентироваться. — Вот если бы ты слагал при нём такие же мудрые тирады, у него, возможно, вскипели бы мозги, и это уже стало бы чистой победой разума над физической силой, — усмехнулась твоя персона. — Ч-что?! — на щеках Клейтона расцвели маки, которые ему патетично хотелось вырвать с корнем, окрасив свою кожу обратно в царственную бледность. — Я несколько возмущён твоим заявлением, ведь ты совсем не знаешь меня. На минуту его комичная строгость, которая так не шла образу скромного нерда, показалась тебе очаровательной. Тебе никогда не доводилось рассматривать мужчин, установивших себе репутацию неотёсанных аборигенов в твоих глазах, как милых существ вроде щенков, которых хочется приютить под своим крылом. Клейтон совершенно не вписывался в атрибут тех, кто пускал пену изо рта, стоило тебе только легонько задрать юбку. Он вообще не был похож на мужчину, но с твоей стороны это считалось комплиментом. Скорее, какая-то отдельная форма жизни, которая не только не причинит вред, но ещё и сама потребует защиту. Его попытки казаться сильным вызывали несвойственный тебе умильный смех, и осознание этого несколько потревожило твой покой. «Мужчины — грубые звери и умные враги: они притворяются глупыми джентльменами, чтобы на момент твоего полного доверия вцепиться в твоё горло», — так тебе говорила мать, к чьим словам ты должна была прислушиваться. За надетой пекторалью прятался почти незаметный кулон с аметистом, который ты обычно прятала под одеждой. Передавая тебе его руками, залитыми металлическим багрянцем, мама просила тебя не доверять мужчинам, иначе её жертва будет напрасной. Ты подчинялась её наставлениям не столько из-за любви и уважения, сколько из-за собственного мировоззрения, которое раз за разом доказывало, что покой ты увидишь подальше от мужского притона. — У тебя от возмущения уже очки сползли, — ведомая неясным порывом, ты рискнула подойти ближе к собеседнику, чтобы игриво приподнять указательным пальцем предмет обсуждения. Клейтон уже хотел было снова возмутиться, как твой редкий смешок был водвинут мечом в его отвёрзтую грудь; ему не хватило сил прервать женское веселье, которое, точно сложив крылья, мирно ворковало над твоей красивой макушкой. Разрушить такую идеалистическую картину было равносильно греху. Он бы запятнал своё трепетное сердце чернотой, если бы осмелился разогнать эту хрустально-хрупкую и девственную атмосферу: нетронутую пороком, лёгкую и зефирную, точно Гефсиманский сад, по которому ступала нога Спасителя. Нет, он был не настолько бессердечным, чтобы обидеть тебя своим незначительным мнением. Он был уверен в том, что совсем недавно протёр стёкла на своих очках, но сейчас они почему-то покрылись кисельно-розовым туманом; сквозь этот дым он видел лишь твой желанный облик. — Могу ли я предположить, что такое усиленное внимание ко мне обозначает симпатию? Клейтон и сам не понял, как эта глупая фраза, вдребезги разбившая идиллию между вами, вырвалась с его уст. Контроль начал резко улетучиваться, и это дико пугало. Но ему было не дано превозмочь силу любви. Совсем немного отрезвил лишь твой ошарашенный взгляд, в котором были закодированы отвращение и разочарование. «Самолюбивый аристократичный шакал, значит? Ну что же, этого и следовало ожидать; прояви к ним доброту, как они тут же сочтут её за домогательство», — сердито полыхало в твоих мыслях. — Закатай губу, иначе наступлю на неё, а местные псы обустроят на ней жилище, — строго пригрозила ты, на что Клейтон поперхнулся глубоким изумлением. — Ч-что?! — Ты ещё скажи, что я по-настоящему захотела выйти за тебя замуж. — Я… я-я н-не знаю… — честно признался юноша, понимая, что на задворках разума ему хотелось, чтобы в этой махинации была доля правды. А вдруг? Зачем тебе тогда спасать парня, которого ты даже толком не знаешь? Ни одна благородная дама не позволяла себе подобные риски и громкие слова; женщины, как правило, прятались во время мужских разборок и терпеливо ждали развязку. — Я ляпнула это только для того, чтобы спасти твою жалкую шкуру, — безапелляционно отрезала ты. Это то, чего следовало ожидать. Но сердце Клейтона всё равно почему-то перестало на миг биться. «А ведь я действительно жалок… Принял сострадание за любовь. Какая же глупость!», — металось в сознании подстреленной птицей, распластавшись после горьким смирением. Его пробили мелкая дрожь и озноб. Позвонки покрылись коркой льда. Усилием воли Клейтон взял себя в руки, вспоминая, как он переживал ошибки в экзамене. Однако сравнить учёбу с женщиной было куда сложнее — уравнения не сходились, и боль от промахов была ощутимо разной. — Прошу прощения, — найдя в себе силы, сипло проговорил он, с трудом глядя в твои глаза, затянутые мрачной дымкой. — Моя вина, что я не так всё расшифровал. Стоит меньше думать и чувствовать всё… сердцем. Очередной обман, чтобы усыпить бдительность, или искренность организма, который всё-таки никак не мог слиться с этой средой ловеласов и хамов? Ты снова ломала голову над раздумьями, чувствуя, как кулон, в котором запечатаны слова матери, давит на грудь недоверием. — И ты, хочешь сказать, не собирался брать меня силой? — Н-нет, к-конечно! — в панике закричал эрудит, размахивая руками, как в полёте, в котором он неизбежно падал вниз. — Я воспитан хорошей семьёй, мне манеры и трусость не позволят так обращаться с… То есть, я не трус! Я имел в виду, что… Клейтон снова начал забавно оправдываться, машинально вселяя в тебя чувство безопасности; если все мужчины — беспощадные тигры, то он — беспомощный и пушистый кролик. Ты выкинула из головы все инсинуации о его личности, которая будила в тебе забытый смех, что может переливаться радугой и звучать колокольчиком. Когда ещё и с кем ты будешь чувствовать себя такой беззаботной? — Ну вот, иногда ты можешь быть милым, — сказала с улыбкой ты. Клейтон хотел выразить протест, придумав себе более мужественное звание, но твоя волшебная улыбка отменила все его планы. Ты созидала вокруг себя такую ауру, что ей невозможно было противостоять. Ему казалось, что любое твоё слово, даже если оно будет нести откровенную иронию, будет воспринято им за лесть. Ситуация была улажена, и делегат Сапфирового филина ощущал великое умиротворение. — Намасте, мисс (Твоё имя) и господин Клейтон. Вы обернулись, узрев перед собой принца и его слугу, который лучезарно улыбался вам. «А что тут делает Кадар?!», — непроизвольно всплыла мысль со скоростью дилижанса в голове Клейтона, чьи зубы так же скрипнули без причины. — Эмм… пасты нам? — ты попыталась скопировать попытку индийского приветствия, но получилось довольно жалкое зрелище, над которым от всей души посмеялся Сома. — Ха-ха, (Твоё имя), у тебя такое дурацкое произношение! — держась за живот, произнёс сквозь надрывный хохот Кадар, вызвав у тебя своей прямотой обиженный фырк. — Но ничего страшного: когда ты придёшь ко мне домой, я научу тебя правильно говорить на нашем языке! — Что?! Вы с Клейтоном произнесли это одновременно, и, замерев, обоюдно переглянулись. «Почему Кадар ведёт себя так, будто она его собственность? Неужели у них настолько близкие отношения? Невозможно!», — бесновался эрудит, запоздало понимая, что у него очень девиантная реакция на происходящее. Возможно, он разозлён даже больше, чем сама виновница разлада. — Кто позволил тебе решать за меня?! — прорычала сорвавшимся цербером с цепи ты. — Разве ты собираешься спать на улице? — невинно напомнил принц, что сразу же остудило твою злость; тебя словно облили ледяной водой прямо из криницы. «На улице…?», — повторил за Сомой, как под гипнозом, недоумённый Клейтон. «Что он имеет в виду?», — рассеяно спросил он в безликую пустоту, ища ответ в твоих глазах, которые стыдливо опустились вниз при упоминании твоего происхождения. До эрудита с темпом дрезины начал доходить неприятный факт: ты не замаскированная аристократка, как все остальные в группе. — Мне не привыкать, — строптиво отозвалась ты, отказываясь принимать его условия. Гордость была под слишком прочным замком. — (Твоё имя), это же я — принц Сома, который обещал позаботиться о тебе, — настаивал Кадар, ребячливо подталкивая тебя локтём. Почему-то на этот жест ты не могла ответить грубостью, как привыкла. — Мисс (Твоё имя), я могу приготовить Вам очень вкусное карри, такое Вы не найдёте на улицах Лондона, — присоединился к операции применить тебя Агни. Ты всмотрелась в небо, уходя мыслями то в метельную ночь, то в пустоши, что проросли полынью и ковылём. Меланхолия приходит с первыми зыбкими лучами, молча прокрадываясь в тело, как прохладный муссон. Она пахнет кипарисами, а на смак кофейно-горькая. Есть в ней что-то анамальное и квёлое, по-гиппократовски болезненное и по-демокритовски метафизическое. Минорное настроение — лишь внешний отпечаток чувств, подобно рентгеновскому снимку. И это нужно как-то преодолеть, чтобы жить дальше. «Я не доверяюсь, мама. Я просто… ищу способ выжить, чтобы помнить о тебе», — твердила самой себе ты, больше не в силах представлять себя в объятиях бесстрастной тьмы и её колющих звёзд. — Хорошо, я согласна, — обречённо вздохнула ты. — Из меня выйдет плохая служанка, но это единственное, чем я могу отплатить за твою доброту. «Значит, она действительно простолюдинка…», — оседает на языке горькой рутой, звучит в ушах драматической увертюрой. Клейтон поначалу неверяще хлопает; кобальтовые глаза темнеют до берлинской лазури под сменой настроения. Затем приходит смирение: неуютное, неохотное, почти ненавистное. Почему же ты должна была оказаться той, кем являешься на самом деле? Почему же его, благородного человека, должна была пленить дерзкая танцовщица? Это несправедливо. Он стремился добиться высокого статуса не для того, чтобы отказаться от него в пользу уличной девушки. Если бы кто-то из его окружения узнал о его позорном влечении, многие из них осмеяли бы его, а другие — отказались от поддержания связи. Мир английских аристократов построен на чистой крови, а не на срамном смешении. — Нет-нет, ты будешь у меня в качестве дорогого гостя! — объявил Сома, засияв, точно заморский бриллиант. — А ты пойдёшь ко мне, Клейтон? — А я с чего должен идти к тебе, Кадар?! — очнувшись, раздражённо спросил эрудит. — У меня вообще-то есть свой дом. — Мы любим принимать у себя гостей: чем больше, тем лучше. Гости сидят по традиции на кроватях. Если хочешь, можешь посидеть на моей, — радостно сообщил принц. Клейтон поморщился, представив эту картину. — Уж лучше дома посижу. «Хорошо, тогда мы повеселимся с (Твоё имя)», — сказал на прощание Сома. Это звучало простодушно, но у Клейтона почему-то скрипнула нить зубов. С одной стороны, он был рад тому, что всё так развернулось; как гордость Сапфирового филина, он должен служить примером целомудрия для своих последователей. С другой стороны, всё ведёт к тому, что должность префекта начнёт блекнуть на фоне чувств. «Я не могу даже думать о ней — это немыслимо», — вертел головой Клейтон, пытаясь вымученно выбросить тебя из мыслей. Но молодой человек всё равно завистливо оборачивался, пепеля взором вашу пару. К тому времени, пока Клейтон глубже копал свою почву для размышлений, ты добралась до благообразного поместья принца. Дизайн внутри был выполнен в чопорном английском стиле, не считая того, что почти каждый угол был украшен индийскими сувенирами, которые напоминали интерьер пёстрой Испании — это пробуждало состояние ананды. Традиционное ложе было заменено чарпаей, обтянутой сатином, на которой вальяжно разместился принц. В вольготной позе, словно грациозный тигр, он выглядел безупречно, пусть ты и признала это со скрипом в зубах. Тебе по-прежнему было невыносимо признавать мужские флюиды, которые вознамерились сомкнуть твои вежды на происходящие вакханалии. «Только не сейчас», — мысленно взмолилась ты, стараясь не смотреть на Сому, который под ярким светом брат выглядел ещё более утончённым. Ты стояла на месте, подобно монументу, нервно сминая фаланги пальцев; атмосфера роскоши привлекала, ослепляла и одновременно вызывала неуютную смесь. — Ну всё, (Твоё имя), теперь ты можешь раздеваться, — весело сообщил Кадар, устраиваясь поудобнее на пышных подушках. Ты поперхнулась; в голове снова образовался налётом прельных мыслей. Ощущение было такое, будто черепной ларец — гнилое яблоко, из которого мучительно медленно вылезал параноичный червь. Ты пыталась вырвать его с корнем, но он успевал прятаться в червоточине, усмехаясь торжествующим ракшасом. Тебе казалось, что с этим невозможно бороться — с видением, где светлый Сома начинает разлагаться, обнажая уродливый костяк. Неужели красота и в самом деле может быть лишь оболочкой, а не ядром? — Что ты сказал? — твоим голосом словно управлял монстр, кроющийся в тёмной утробе твоей истинной личины. — Я сейчас твой скальп раздену! Ненависть сама рвалась наружу, когда кто-то хотя бы озвучивал сальные шутки. Воспоминания открывали шкатулку, в которой прятался униженный бес, и тогда он брал над тобой контроль, уничтожая даже союзников. Перманентная боль была слишком слепа к милосердию. Сома испуганно воззрился на твои сжатые кулаки и вздувшиеся вены, которые должны были вот-вот лопнуть мыльным пузырём. — (Т-Твоё имя), ты прямо как кхансама братишки Сиэля, — нервно пробормотал принц, усиленно пытаясь справиться со страхом; если он не возьмёт себя в руки, он не сможет спасти тебя — простая сутра его народа. Индус вздохнул, точно готовясь к медитации, и продолжил уже психологически-ровным голосом. — Я снова сказал что-то не то? Если ты злишься, можешь потоптаться на мне, как Богиня Кали на своём муже — это успокаивает ей нервы. Ты внимательно всмотрелась в его мягкие черты лица. Почему человек, так напоминающий персонажа безобидного водевиля, всё же рассматривался тобой, как серый герой нуара, в котором все окружающие — антагонисты, а их мир — верный путь к собачьей смерти или каземату? В такие моменты тебе хотелось соскоблить застарелые шрамы и рубцы, напоминающие о прошлом, чтобы предстать в настоящем без лишнего груза, без тяжёлого валуна подозрений за уже согбенной спиной. Раньше не доверять кому-то было обычном для тебя делом, но за один день вдруг что-то изменилось, и это начало давить на тебя чуждой виной. Так сильно, что хотелось расцарапать себя, сменив ментальную боль физической. — Не спорю, что и меня бы это утешило, — провочала на эмоциях ты, пытаясь успокоить звенящие нервы иронией. — Может, сменить религию, чтобы стало больше привилегий? Сома, неотрывно наблюдая за тобой, встал. Ты снова всмотрелась в него — уже настороженно, как притаившийся в трущобах ягуар. Кадар понял, что он под прицелом, а значит, лучше не делать лишних шагов в сторону вспугнутой охотницы. Он покорно замер, демонстрируя мирные намерения. Так вы несколько минут изучающей смотрели друг на друга, будто впервые познакомившись. Сома наконец-то заметил, какая дистимия таится в недрах твоей неисчерпаемой души. Так смотрят только животные, пережившие издевательства со стороны тех, кого они считали почти своими опекунами — людей. Приручить их заново почти невозможно; каждый жест считался нападением, поэтому с полной правотой они кусали кормящую руку. Бессердечная зима, благовонная весна, светозарное лето и экспрессивная осень — менялись времена года, а твоя тяжкая меланхолия оставалась на месте. Но если приложить усилия, то ещё можно всё исправить. Если изменился Агни, то изменишься и ты. Если простому принцу удалось укротить нрав преступника, то удастся присвоить себе и благосклонность дикой испанки. — Я имел в виду, что ты можешь нарядиться во что-то более удобное, — спокойно пояснил Сома, терпеливо стоя на месте. Ты недоверчиво выгнула бровь, оказывая жёсткое сопротивление. — Почему ты не так воспринимаешь мои слова? Что случилось в твоей жизни такого, что ты так плохо думаешь обо мне? — Я думаю так о всех мужчинах. — Но почему?! Улыбчивый индиец впервые повысил при тебе слегка инфантильный голос. Ты вздрогнула. Грудь, к которой прикасался оставленный аметист, обожгло. — Из-за того, что они плохо обращались со мной, и… из-за этого, — помедлив, призналась ты стихшим, как прощающийся дождь, голос, демонстрируя кулон. Сома придирчиво оглядел предмет, из-за которого ты была погружена в глубокий сплин, и небрежно бросил: — Так выбрось его. Твои глаза широко распахнулись, сверкнув озлобленным огнём. Казалось, что оно, закованное в сетчатку, прорвалось наружу, ударив раскалённой нагайкой щёку принца так, что он поморщился в реальности. — С ума сошёл?! — крикнула ты с громкостью тревожного ястреба, остервенело сжав драгоценный камень. — Этот кулон принадлежал моей матери! В нём запечатаны её последние слова… Она напутствовала мне, чтобы я не доверяла мужчинам, которые плохо обошлись с ней. Я не могу нарушить своё обещание, даже если сама захочу этого, иначе это будет означать, что я… предала её, — тобой завладела суспирия, когда ты бросила стеклянным кремнием эти слова, что резали горло. — Это будет обозначать, что мне безразлична её потеря. Сома, выслушав тебя, сочувствующе вздохнул. Ты повесила голову, словно подставляя её под гильтиону, и не заметила, как принц, преодолев смятение, преодолел между вами расстояние. Ты подняла покрасневшее лицо, в котором застыли хрусталики слёз, и впервые не нашла сил оттолкнуть к того, кто так непозволительно опалял твою кожу тёпло-июльским дыханием. А ещё оно напоминало освежающий бриз, при котором так хочется свободно раскинуть руки, пустившись в полёт, где тебя никто не посадит в цирковую клетку. Сома смотрел на тебя так, будто проводил внутреннюю индикацию развития твоего отчаяния, чтобы найти подходящую рекреацию. — (Твоё имя), отбрось эти суеверия — даже года его смуглая ладонь уверенно легла на твоё плечо, ты не сбросила её с отвращением. Ты продолжала упорно смотреть в серьёзные глаза напротив, чувствуя, как комок слёз постепенно уменьшается. — Если ты встретишь хорошего человека на своём пути, твоя мама должна порадоваться за тебя. А значит, твоя цель — найти того, кто изменит её мнение и успокоит, чтобы она не беспокоилась с того света за тебя. Ты должна доказать ей обратное, чтобы ничто не блокировало тебе счастливое проживание в этом мире. Если она будет и дальше удерживать тебя на месте, не будет ли это обозначать эгоистичный поступок? Я и сам раньше был эгоистом, пока мне не открыли глаза, поэтому… я хочу помочь тебе, — он сжал твоё плечо, и ты ощутила, как истошно кричащая боль уменьшилась, точно под анестезией. — Я хочу стать твоим Агни. — Моим… Агни? — хлопнув глазами, заторможенно переспросила ты. — Агни — мой преданный слуга и луч света, который вытащил меня из депрессии, когда от меня ушла моя любимая служанка, — сказал он с просветлённой улыбкой, как поют о своей непорочной любви в романтических мюзиклах. — Я тоже хочу вытащить тебя из этого противного состояния. Я увезу тебя с собой в Индию, чтобы ты жила в хороших условиях. Ты внезапно отстранилась, почувствовав, как после этих слов иллюзорная картина треснула, подобно кракелюру. «Это уже слишком. И это не может быть правдой. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Рождённые в трущобах, там же и помрут. Сказки бывают только в сказках, а не в жизни», — твердила ты самой себе, понимая, что вместо настоящих лекарств тебе подсунули бездействующее плацебо, чтобы ты на миг перестала говорить о своих страданиях; ты привыкла думать, что другим претит слушать чужие трагедии. Особенно таким оптимистичным людям, как Сома. Он не был похож на мазохиста или того, кто стремился к экзотике, пытаясь найти её в неизвестной хандре. — Это всё слова, — апатично обронила ты. — Зачем тебе какая-то плебейка, которая даже не сможет стать приличной слугой? — Я хочу, чтобы ты была моим другом, и это не обсуждается — таков приказ Бенгальского принца, — чётко, не медля, проговорил он, отказываясь принимать твои возражения. — Ты ведь знаешь, что такое дружба? — Это значит быть братом и сестрой. Это две души, которые соприкасаются, но не сливаются. Это два пальца на руке. — Так будет и у нас. Прошла одна секунда, прежде чем ты оказалась в его надёжных объятиях. «Он… такой тёплый… Люди вообще могут быть такими тёплыми?», — на автомате возник у тебя вопрос, когда пальцы, которыми ты перестала управлять, упоительно впились в его молочную накидку. Ты будто таяла вместе с растопленным шоколадом, успевая жадно вкушать его приторный вкус; будто пила в стужу пряный ром, пьянящий до нездорового веселья и согревающий в эту пору, подобно материнской ласке; будто, раскинув руки ничем необременённой птицею, нырнула в нагретое сладким рассветом море. Настолько непередаваемые чувства, что тебя начало раздирать изнутри по кусочкам и лоскуткам. Впервые после гибели матери, когда ты пообещал ей, что твои глаза больше не будут плакать, ты шумно разрыдалась, как беззащитное дитя, крепче прижавшись к принцу, как к своей единственной опоре. Агни, всё это время учтиво прячась за дверью, дождался своего часа, чтобы преподнести вам успокаиваюющий чай и карри. Он с гордостью посмотрел на своего правителя, в руках которого распускался ночной цветок, и сентиментально прошептал, коснувшись пальцем влажной щеки: «Вы так повзрослели, мой принц». Сома благодарно улыбнулся, ни на минуту не ослабляя хватку, всецело принимая ответственность за твоё счастье.

***

На протяжении всего времени у тебя происходила некая аскеза: ты пыталась достичь состояния мокши, чтобы освободиться из круговорота Сансары, и Сома активно помогал тебе в этом. Принц навязал тебе чувство аддикции, при котором тебе хотелось научиться доверять другим. Он стал твоим близком во мгле, плеядой на безвёздном небе, патокой в мире горечи. И кажется, он научил теюя улыбаться и смеяться танцем, который ранее был для тебя способом заработать золотые кроны. Теперь ты была влюблена в своё ремесло, и во время выступлений твои глаза сверкали кохинуром, который можно найти лишь в сокровищнице британских королей. Клейтон тоже заметил в тебе изменения. Заметил, как, кружась, ты была подобна вихорю птифур; как, улыбаясь, ты затмевала солнце, драгоценный трон Бога Гелиоса и пазори; как, хватая ладонь Сомы, ты отдавалась страстному порыву, созидая сплетение сверхъестественных существ и их совершенное слияние. С тех пор, как ты получила ангажемент от Сиэля, всё в твоей жизни преобразилось до неузнаваемости. Твои честные глаза, подобно киноплёнке, успели промотать все события прошлого, остановившись до настоящего момента, в котором ты видела Сому, как своего проводника в кисельные берега. «Но я… наверное, я бы тоже мог заставить её улыбаться», — от этой мысли у Клейтона непроизвольно эманирует очернённая зависть. Когда-то его натура представляла собой чистейший пергамент: идеальный для того, чтобы начертить на нём светлое будущее. Но ныне он был запятнан болезненной сентиментальностью, которые представляли из себя неряшливые кляксы. Чувства для эрудита — зловещая стигма, которую следует перечеркнуть. Но твой лик был подобен миражу — морскому резервуару, к которому тянулся иссушённый организм путешественника. Стигма обжигала, а твоя улыбка, взлелеянная капризными серафимами, исцеляла. Простая схема вынуждал ходить по кругу. «Отказаться от чувств», — звучало легко, но путь к осуществлению плана был тернист. Кругом были словно мангровые заросли, а под ногами — вязкая балагта. Клейтон понимал, что это выше его сил. И тогда он принял тяжёлое решение: идти своей дорогой, но беречь чувства. Дополнительный груз, ломающий спину, и одновременно воскрешающий в самые тяжёлые моменты. Так, когда он обессиленно падал после танцев, твоя протянутая рука возносила его к эмпирею. В такие моменты он вкушал божественную амброзию. Кажется, он не ощущал подобный триумф, даже когда его назначили префектом; должность принесла ему славу и уважение со стороны учеников, которые прилагали все усилия для того, чтобы он добрался до самого зенита победы. Он зиждился на своих ощущениях, придя к неутешительному выводу, ведущему к полному поражению: вкус внимания безродной испанки слаще, чем признание всего общества. — Нет, у тебя неправильное произношение, — стоически объяснял эрудит, в который раз обводя контур нужной литеры. — В слове «реконструкция» ставь ударение на «у». — Английский язык такой витиеватый, — задумчиво покусывая графитовый грифель карандаша, произнесла ты, пытаясь вскрыть кладезь памяти для этого слова. Такая необразованная, с неаккуратно уложенными волосами, растрёпанными дланью в попытке ускорить рабочий процесс извилин, с глуповато-щенячьим взглядом, которому можно простить повторный проступок. Полная его противоположность. Если бы матушка Клейтона или старейшины колледжа, чьи волосы выбелены мудрой сединой, увидели его за одним столом с такой простушкой, он бы в миг обрёл бесславие. Они бы засмеялись, узнав, что он, уловив твою свободную минутку после дуэта с Кадаром, застенчиво предложил тебе стать твоим репетитором в попытке сблизиться хотя бы за учёбой. Иногда ему наскучивало высшее общество, где смелые дамы демонстративно покровительствовали цевницам, а другие не слишком старательно прятали пыльные фолианты, чтобы впечатлить тех эксцентричных личностей, что ценят женский ум. Твоя простота была некой отрадой для него: никакого притворства, высокомерия, попытки сравняться с ним, фальши в соблюдении невинности — ты такая, какая есть. Тогда почему он был жалким аристократом, который должен подчиняться воле родителей? Почему он не родился царём, который может обратить наложницу в императрицу? — Испанский тоже довольно сложен, насколько мне известно, — пытаясь отвлечься от смурых мыслей, продолжил диалог молодой человек. — По крайней мере в моей стране тебя бы звали Клейтонио, — посмеявшись, предупредила ты. «Как глупо звучит», — подумал эрудит, не посмев высказаться об этом вслух. Но твоя улыбка, будто впервые нарисованная мальчишкой грубой и сухой кистью: он малевал с безвинным желанием изобразить что-то чёткое на сером асфальте, желал заполнить грязный тротуар красками, пока не получится что-то размашистое, небрежное, но по-ребячьи простое, без прикрас. Он думает, что это безвкусно, пока не анализирует, сколько души и жара новичка было вложено в одно произведение. Для кого-то рисунок твоей улыбки будет обычным хулиганством, а для Клейтона, который умел смотреть вглубь, это стало маленьким шедевром. Глядя на него, не захочется ругаться на художника, который испортил тот же блестящий интерьер. Ты смотришь в окно, за которым виднеется пасторальное небо, но на душе становится на минуту тяжело. Однако это не та меланхолия, которая преследовала тебя всё время. Короткая светлая грусть пронизывает сердце, а затем наступает самоцветный рассвет. Ритмичный цикл преобразуется в нирвану, в ту самую идиллистическую и утешающую, где больше не будет новых тягот. Да только лицо всё ещё остаётся под вуалью задумчивости и отрешённости. Клейтон обеспокоенно рассматривает тебя, успевая отмечать, как ты прекрасна, когда вписываешься в антураж млечной комнаты, в которой поневоле хочется думать о чём-то глубоком и неизбежном. — О чём ты задумалась? — О том, что я ненавижу мужчин, — спокойно призналась ты, не отрывая взгляд от пейзажа. Ученик Уэстона почему-то ощутил укол, будто кто-то сзади покалывал его булавкой. — Когда я танцевала на улице, они смотрели на меня, как на кусок мяса. Здесь же совсем всё по-другому. Это забавно, но вы ведёте себя, точно целомудренные монахини. — Я-я совсем не м-монахиня! — оскорблённо фыркнул эрудит, не оценив по достоинству твоё сличание. — Я хоть и не разбираюсь в сложном строении внутреннего женского мира, но понимаю, что с ними стоит проявлять этикет. Сожаления об утраченном и рефлексии рассеиваются. Раньше тебе приходилось пить вино забвения как альтернативы амнезии, чтобы отказаться от прошлого. Теперь же, несмотря на живость воспоминаний, тебе удавалось адекватно воспринимать происходящее. Ты смотрела на мужчин без особого омерзения. А Клейтон был одним из тех, на кого падал благодарный, почти обожающий взор. Звучало совсем сумбурно для тебя, но ему хотелось выстроить алтарь хотя бы потому, что он не был таким, как все остальные, кто хотел уничтожить твою персону. «Он доказывает мне, что бывают и особенные люди, о которых мама никогда не говорила мне». — Да, спасибо за твой этикет, — широко улыбнувшись, робко сказала ты, положив ладонь рядом с его. Для соприкосновения пальцев не хватало преодолеть несколько сантиметров. Клейтон задышал чаще, словно впав в лихорадку. Он горячо жаждал ощутить хотя бы на пару секунд бархат твоей кожи. Но в последний момент, влившись в нерешительность, ты убрала руку. Дыхание эрудита должно было прийти по сюжету в норму, но состояние ухудшилось; разочарованное сердце будто намеревалось проклюнуть грудную клетку. Он ощущал себя в инферно, где черти и импы терзали его душу. Бремя воздержания было отвратительным. Иногда хотелось сорвать с себя тугое одеяние, кричащее о его статусе, все полномочия и приличия, чтобы пасть ниц перед красавицей и дотронуться губами до её нежной руки. Но он не мог. Не должен был. Это неизгладимый позор. — (Твоё имя)! — послышался звонкий голос Сомы, который бесцеремонно уселся рядом с твоей персоной, прижавшись плечом к плечу. Клейтона пробрала дрожь. — Как проходят твои скучные уроки за чтением скучных книг? Почему кому-то можно жить в неге, а эрудиту положено сидеть взаперти? Почему принц может спокойно выражать свои нелепые чувства, а простой граф должен сковать титановой цепью своё скромное желание хотя бы дотронуться кончиком мизинца до твоих прядей? Разрыв от прежнего себя плодит в телесных недрах кутерьму, но её не преодолеть. — Кадар! — грозно окликнул товарища эрудит. — Это не скучные книги! Между прочим, тебе самому не помешало бы почитать пару о правилах поведения в обществе. — Тогда посоветуй мне их и почитай вслух, а то мне немного лень, — скучающе зевнул, предложил принц, облокотившись на стол. — Что?! Вот ещё! Ты сдержанно хихикнула, слушая их перепалки. Пока юноши были увлечены спором, ты рассматривала горельефы на стенах, изображающих воителей, которые боролись за сердце цветущей дамы. Ты вспомнила свою любимую повесть об Эсмеральде, где за её любовь боролись молодые люди. «А что, если бы эта история не была трагедией?», — романтизировал твой женский ум, наблюдающий за борьбой Сомы и Клейтона. Фантасмагории обретали розоватые очертания, рисуя тебя между юношами, которые не обманут в своих чувствах. Ведь тебе никогда прежде не доводилось испытывать на себе чью-то любовь, высеченную из искренности, и представления об этом подогревали сердце, обычно заточённое в лёд. «Наверное, это было бы прекрасно…». Но феерия резко рассеялась, когда пальцы невольно упали на кулон. Внутренний акселератор, отвечающий за двигатель рационализма, вновь заработал, получив от материнского аметиста горючее логики. «Нет, так не может быть. Только не со мной. Если я Эсмеральда, то меня ждёт Феб де Шатопер, который обманет меня», — трезво рассуждала ты. И взгляд вновь стал ясным. А Сома и Клейтон потеряли своё рыцарское обаяние. «Не в этой жизни…», — послышался внутри скорбный голос, рисующий перед глазами осунувшийся облик матери, который удовлетворённо скрылся, стоило тебе взяться за голову. — Эй, почитатели полиамории, пора выступать, — предупредил проходящий мимо Чеслок, закинувший за спину скрипку. Ты торопливо встала из-за стола, сочтя это за подарок судьбы, и напоследок подумала про себя: «Не думай, не мечтай, не гадай об этом». Ты повторяла данные слова, как молитву, стараясь не смотреть на юношей позади. Сердце неистово билось запертой птицей за решёткой. — Я-я моногамный самец! — почти истерично произнёс Клейтон. Затем он перевёл взгляд на твою персону, при виде которой у него потемнели глаза. «Сейчас или никогда», — подталкивал себя молодой человек, смущённо жмуря очи. — Кадар, ты не против, если я сегодня станцую вместо тебя с (Твоё имя)? — Хм? — Сома, закинув руки за голову, удивлённо приподнял брови. — Но тебе ведь не нравится (Твоё имя). — С чего ты так решил?! Клейтон не сразу заметил, что его вопрос прозвучал слишком подозрительно. Он повторял его, как анафоры в поэзии, и пытался сквозь плотный стыд найти себе оправдание. Эрудит ощущал себя суицидентом, потому что в данной ситуации, пока его трогали чужие липкие взгляды, ему хотелось избавиться от самого себя. — Но ты же сам постоянно отказывался выступать с (Твоё имя), — Сома, к счастью, совершенно не замечал откровения товарища, и Клейтон, впервые одобривший чужую недалёкость, понадеялся, что ты унаследовала ту же черту от принца, пока вы жили вместе. — Только потому, что я… был н-не очень подготовлен к такому повороту событий, — выкрутился парень, горделиво поправив очки. — Я не против! — неожиданно для Клейтона, который уже мысленно подготовился к борьбе, жизнерадостно произнёс Сома. — Я очень счастлив от того, что ты начал преодолевать свои страхи и комплексы, Клейтон, так держать! — подбадривающе болтал Кадар, на что у эрудита дёрнулся глаз. «Он… и правда такой… кхм, простой? Он вообще собирается быть моим соперником?», — размышлял Клейтон, уже запутавшийся в происходящем. — Но для начала ты должен узнать мнение самой (Твоё имя). Когда речь зашла о тебе, всё остальное стало неважным для Клейтона. Синие ледники его глаз пережили оттепель и заискрились мучительным ожиданием твоей резолюции. В один миг гордый вельможа превратился в преданного лакея. Ты пропустила крохотную радость от того, что юноша так стремится получить твою благосклонность, и безэмоционально сказала: «Я согласна». В зале был целый сонм разномастной публики. С момента твоего появления мужчины оживились, занимая первые места в бенуаре. Пятёрка Фантомхайва начала своё выступление с эксцитативных движений. В качестве некого дивертисмента ты совершила шажман де пье, заставив сердца эстетов замереть, а после — затрепыхаться с трёхдольной скоростью. Клейтон приобнял тебя со спины, и ты грациозно повернулась к нему; взгляды пересеклись, вынудив его чувства экстазировать, но он сдержался от неуместных порывов. Крутанувшись в его руках, подобно мини-смерчу, ты коснулась кончиками волос его подбородка. Сапфировые глаза, потемнев, закатились от потаённого удовольствия. Стойкий запах лаванды пьянил, подобно сангрии. Его покой с тобой по-прежнему был шатким, но он не жалел о том, что рискнул слиться с тобой воедино в этом танго. Эрудит чувствовал себя как никогда живым и воодушевлённым, словно за спиной распустились херувимские крылья, пока ты ласкала его искусственно-любовным взглядом. Но внезапно ты замираешь, подобно кариатиде. Сердце сначала сжимается, а затем будто расходится по швам, реагируя на имя «Джеральд». Клейтон встревоженно коснулся твоего плеча, и в этот момент Эдвард завершил выступление словами: «Ждём вас завтра, чтобы снова украсть ваши сердца!». Последние аккорды утонули в бурных аплодисментах зрителей. И как только толпа начала медленно расходиться, ты рванула голодной рысью в сторону запасного выхода для участников популярного шоу. Сома, не заметив твоё отсутствие, пустился в рабочий флирт с девушками. Клейтона тоже окружили фанатки, но, вежливо отказав им, он отправился на твои поиски. Коридоры, усеянные живописными гермами, пустовали. Эрудит мысленно пожаловался на то, что он не жил в древней Элладе, где данные скульптуры служили межевыми знаками. Вздохнув, он шёл прямо по артериями комнат, добравшись до улицы. Не успев толком всмотреться в размытые черты, он был схвачен кем-то и втянут в глубь закаулка. Нарастающая паника, звенящая противными лепататами, стихла, когда его взору предстал зачинщик похищения. — (Твоё имя)…? «Ш-ш-ш!», — прошипела ты вспугнутой коброй на его вопрос, закрыв рот ученику Уэстона ладонью. Твоя кожа была усеяна россыпью мурашек, как нощь облеплена созвездиями, кожа окрасилась в селенит, а взгляд хаотично метался повсюду. Клейтон не понимал, что с тобой происходит и откуда у тебя взялась такая скрытность от гостей. Однако, несмотря на мрачную атмосферу, он неуместно трепетал от осознания того, что вы наедине под сенью какой-то многоэтажки, совсем близко к друг другу — настолько, что он наконец-то услышал, как ты дышишь. И это было подобно первому весеннему ветерку, который миролюбиво разносит по округе цветистое благоухание, грибной дождь и экзотические лепестки с девственных равнин. Он не знал, какой эквивалент дать тебе за эти сказочные ощущения, не сравнимые с утилитарными знаниями, которые даёт излюбленный колледж. Он позволил себе ошалеть от половодья чувств, нырнув в глубокий океан эйфории. Инвентаризацией кладовой собственной души не хотелось заниматься. Однако сейчас помещение, взяв обороты, напоминало огромные катакомбы. Но, пока влюблённость деликатным пауком заворачивала в свои пушистые сети забытья, Клейтону на хотелось думать о том, какой фатализм ждёт его. Ему не стать песчинкой, попавшей в выверенный до микрона идеальный механизм дня, который был создан его же тягой к порядку. Остаётся лишь дрейфовать со сложенными парусами на отмели апрельского оазиса. Черничный нектар сумерек, влитый в светлое небо, умело скрывал вашу пару. Даже ломтик света от фонаря был отрезан твоими шагами в глубь тьмы, и эхо чьих-то шагов холостыми патронами дробилось о стены, к которым вы были прижаты. Когда атмосфера была накрыта покрывалом тишины, ты поторопилась отстраниться от Клейтона, который ощутил затхлое разочарование. Однако твой всё ещё настороженный взгляд вернул его в реальность; он заинтересовался тем, какие рыбы-мысли сейчас вертят хвостами в раскалённом аквариуме твоего сознания. — (Твоё имя), что всё это значит? От кого ты пряталась? «От фанатов», — хотела соврать ты, но язык был приучен говорить лишь правду. Ложь отравляла твою душу, поэтому ты не позволяла себе подобную роскошь, за которую придётся платить совестью. Но проявить честность… Наверное, сейчас это было хуже, чем солгать самой себе. Признаться человеку, который симпатичен тебе, в том, что ты представляешь собой сплав опасностей, было равносильно добровольному отказу от него. Но… — Я увидела в толпе человека, которого я когда-то прилюдно унизила за его домогательства, и теперь он, кажется, ищет меня, чтобы отомстить. Ты опустила голову, ощущая себя на эшафоте перед смертельной казнью. Клейтон с трудом мог поверить в происходящее: как олицетворение красоты можно преследовать? Он сам виноват в своём промахе, и, как подобает благородному мужчине, должен принять поражение. Но твой изломанный голос, будто кто-то топтался каблуками по битому стеклу, свидетельствовал об ином. — Н-ну… если это так, то я… я постараюсь з-защитить тебя, — автоматически вырвалось у него заикающимся гласом, который на подсознательном уровне осознавал, что старания Клейтона здесь бесполезны. Может быть, кто-то из Изумрудного льва смог бы остановить своими амбициями чужой пыл. А вот Сапфировый филин способен осадить лишь зазнавшегося преподавателя, оставшись при этом в выигрыше в отличие от других дортуаров, которые отбывали наказание за дерзость за уборкой на природе. И всё же… ему безмерно хотелось утешить тебя, хоть раз самостоятельно внеся в твою душу покой, как это делает Кадар. Вопреки тому, что ты сама понимала, что Клейтон не сможет дать тебе желаемое, он выглядел в своём обещании Богом, спустившимся с пантеона. Душа, утонувшая в мазуте страха, начала постепенно выбираться из неволи. На твоих губах появился росчерк просветлённой улыбки. Ты была уже рада тому, что он желал быть полезным тебе. «Клейтон, ты удивительный: маленькие люди всегда кажутся слабыми, но на деле они самые сильные и самые смелые. Потому что не каждый согласится перепрыгнуть кого-то выше ради другого». — Спасибо, Клейтон, — не сдержавшись, ты, не отрывая от визави маревый взор, благодарно дотронулась до его вспотевшей ладони. Клейтон подумал, что ради этого незамысловатого «спасибо» можно свернуть горы, свергнуть Зевса с его трона, придумать формулу, по которой любвеобильная весна будет предвечной, и поднести к твоим пятам венецианские меха. Внутреннее аханкара затрепетало гордостью, и простые слова, чтобы успокоить, захотелось облечь в действия. — Так вот где ты пряталась, грязная испанка! Глаза Джеральда горели инквизиторским пламенем, и казалось, что прямо сейчас он устроит над тобой аутодафе. Твой лоб покрылся испариной пота. Первая реакция Клейтона — испуг от неожиданного вторжения незнакомца. Ты ощутила на себе страх товарища, и в какой-то момент над тобой взял контроль альтруизм, благодаря которому ты возжелала оградить его от опасности. «Это мои проблемы, он ни в чём не виноват. Я не должна быть для кого-то обузой», — храбрилась ты, закусывая сухие губы. — Всё ещё хочешь отомстить за свою уязвлённую гордость? — рикошетишь ты наглым оскалом, вбирая в себя его гнев, его взор сиракузского тирана. Даже несмотря на то, что ты источала нестерпимое нахальство для Джеральда, он отметил, что твои сверкающие глаза по-прежнему пленяли его. Глядя на этот величественный образ грозной львицы, он забыл о своём желании провести над тобой экзекуацию. Его ноздри затрепетали, алчно втягивая твои магические феромоны, от которых не было спасения. — Всего лишь хочу получить то, что принадлежит мне, — более спокойно продолжил он, но его зрачки бешено вращались, обнажая откровенную одержимость тобой. Клейтон задролжал, ощутив, как от этого утробного баса внутренние нагели, удерживающие его равновесие, раскрутились и обратили всю конструкцию выдержки в пыльную ветошь. Он был порожён тем, как ты беспристрастно выдерживаешь его маниакальный взор и то, как он нависает над тобой, подобно дамоклову мечу, которому не стоило усилий обезглавить твою персону. Ему, мужчине, не хватило смелости противостоять уличному хулигану. Выпестованный роскошью, эрудит привык оставлять конфликты на плечах своих неких драбантов. Относясь к ссорам, как к крысиной грызне, он испытывал отвращение к тем, кто безрассудно тратил драгоценное время на порожние коллизии. Так почему же сейчас он чувствует себя не на своём месте, пока бездействует? Ты напряглась всем телом, когда Джеральд оказался совсем рядом. Хвалёная выдержка начала давать сбой. Внутри Клейтона пылало магмой смятение, которое в конечном итоге подтолкнуло его занять позицию каменного изваяния между вами. Нападающий ошеломлённо замер, а затем, разглядев бледность оппонента, напоминающее мощи покойников в саркофагах, рассмеялся. У Клейтона нервно дёрнулась бровь; он и сам понимал, как выглядит нелепо, заступаясь в облике худосочного отрока за девушку, которая выглядела, как флибустьер, готовый в любой момент осуществить абордаж. Ученик Уэстона, скорее, был пленником корсаров, которого вынудили ради забавы подразнить оголодавшую акулу. Но твой взгляд, вопреки горьким мыслям Клейтона, выражал тихое восхищение. Парализованная его поступком, ты не сразу нашла в себе силы обойти его и вглядеться в глаза напротив. Синева сапфира позеленела, как вода у морского рифа, обличая глубокий страх, с которым он воинственно боролся. Для тебя. Эта мысль засела весенним цветком-первоцветом, пробившимся сквозь густой фирн, который назло остаткам зимы продолжает благоденствовать в лоне снежного королевства. В твоих глазах он стал мужественнее паладинов, которых обучали годами подобному самовнушению бессмертия перед ликом опасности. Клейтон же ощущал сумятицу внутри: он был смущён твоим вниманием и одновременно чувствовал крохотную гордость за себя. — П-пожалуйста, уходи, (Твоё имя)… — найдя в себе силы, прошептал он усопшим голосом, от чего твоё сердце болезненно сжалось. «Нет! Это ты должен уйти!», — панически витало в твоих мыслях. Джеральд неожиданно прекратил гоготать; призма ощущений заполнилась интересом к тому, кто решил бросить ему вызов. — Слушай, малыш, я не такой уж и мерзкий человек; я ценю чужую смелость, когда она проявляется не ради пафоса. Я ненавижу аристократов за их изнеженность, но ты без стыда защищаешь оборванку, — на этом предложении эрудит вздрогнул, запоздало осознав, что его репутация ныне находится под прицелом сплетен, — и готов противостоять здоровяку вроде меня — это достойно уважения. Поэтому я даю тебе возможность уйти. Я не причиню ей боль, мы просто поговорим по душам, обещаю. — Я никуда не пойду… — неуверенно ответил Клейтон; он трясся, как рахитичный осенний лист, который с одного порыва мог сорвать лёгкий пассат, но по-прежнему оставался на месте. — Я… останусь рядом с (Твоё имя). Это впечатлило Джеральда, который, вопреки своим угрозам, уважительно замер на месте. Однако, глядя на то, как ты зачарованно ты смотришь на своего спутника, его разум окутала хмельная пелена юродивости. Он бы ушёл, отвесив поклон храбрецу, который превзошёл его ожидания, но чувства к тебе делали сумасшедшим. С сатанинской злобой мужчина, не управляя собственными руками, лишил соперника равновесия; брюнет, вскрикнув, принял правой щекой мощный удар. На тонкой, словно пергамент, коже тут же отобразилась гематома. Ты яростно взревела, наткнувшись фурией на Джеральда, забыв о собственном фобосе. Ненависть к нему и чувство вины перед Клейтон сделали тебя слепой и отчаянной. Словно захваченная бесами, ты истерично била кулаками его по спине, пока мужчина не оттолкнул тебя локтём. Гравитация притянула твоё тело к земле, где лежал напуганный товарищ, к которому ты инстинктивно прижалась, намереваясь принять следующие удары на себя, словно на тебе была защитная кираса. Внезапно его зрение начало стандартно фокусироваться; Джеральд перестал разрушать всё вокруг себя и сосредоточился лишь на твоём лике, которое, подобно ладану, гипнотизировало своим запахом. Ярость исчезла, как чад, но и спокойствие обветшало, точно одежда. Его чувства вступили в стадию фарисея, который фанатично молился тебе и был готов предоставить святой остензорий прямо к твоим ногам. Он резко упал на колени, на что вы с Клейтоном испуганно попятились назад, точно соломенные псы. Ты вцепилась в руку эрудита, чувствуя, что скорость его пульса превышает обороты Меркурия, теряющейся в утренней заре. — Чёртова испанка, ты захватила моё сердце! — экспрессивно бормотал Джеральд, с каждой секундой подползая ближе к вам, и сквозила в его взгляде, заволочённым влагой, больная любовь. — Я не могу ни есть, ни пить, зная, что ты существуешь, но пока не со мной. Ты сгубила мою жизнь свою появлением, и ты обязана расплатиться за это! Я не представляю свою жизнь без тебя, поэтому… ты не достанешься никому, кроме ме Твой взгляд заволок животный ужас. Речь Джеральда становилась всё более деформированной, его глаза закатывались, словно он бешеный лис, из пасти которого вот-вот прольётся пена. Когда он увидел, как сцеплены ваши пальцы, это стало апогеем для его нездоровой души. Он вытащил из кармана штанов короткий нож и, возвысив его над вашими руками, застыл, пытаясь прицелиться с бельмом на очах. — Сумасшедший! Опусти сейчас же оружие! Ты не понимаешь, что делаешь! — надрывно кричала ты, попутно пытаясь оттолкнуть от себя Клейтона, чья рука мёртвенно впилась в твою. Но Джеральд не внимал словам возлюбленной; отныне им правила чистая ярость, жаждущая подчинить твоё сердце фатальным способом. Однако, как только он собрался осуществить свой тёмный замысел, его остановила рука Агни. Позади спешил Сома, чьё присутствие навлекло на тебя частицу спокойствия. Он словно был солнцем, которое прорвало зловещую аннигиляцию, и тебе захотелось обняться с его отзывчивыми лучами. — (Твоё имя)! — крикнул запыхавшийся принц. — Ты снова попала в беду? Как же скучно ты живёшь, раз пытаешься искать себе приключения! Несмотря на гнетущую ситуацию, Кадар по обычаю выглядел беззаботным, а его руки, строго расположившиеся на боках, выражали комичную родительскую обеспокоенность. В схроне твоих чувств покоилась детская радость, давно заваленная руинами прошлого. Что-то в твоей душе по-волчьи выло, вызывая собственную оторопь, пока ты не увидела его. «Сома…», — его имя лилось люминесцентным ручьём и отзывалось шумом жаркого ветра Хамсина. Джеральд уставился стеклянными глазами на знакомые лица. — Ты… опять ты! — он указал дрожащим пальцем свободной руки на удивлённого принца. — Ты… её любовник?! При этой мысли у мужчины разлетелись в стороны внутренние штуцеры, удерживающие его терпение. Каким-то образом он сумел выдернуть руку из его хватки и ринулся на Сому, точно медведица, потерявшая детей, чтобы разорвать вместилище сердца того, кто их похитил. «Мой принц!», — вскричал Агни, не успевший защитить индуса от нападающего. Нож, описав дугу, рассёк смуглую ладонь Сомы, которой он успел прикрыть своё лицо. Мир разрушился на твоих глазах, подобно иссохшему холсту, что был забыт на мансарде. На воображаемой панораме расцвели огненные ликорисы, целующие подол смерти, от которой несло склепным холодом. — Нет! Чудовище! Казалось, что твой голос, пронизанный отчаянием, разорвал вокруг всё пространство. Эхо в переулке звучало так, будто вы находитесь в крипте. На суету сбежались, как кошки на шуршание пакета, полицейские, запоздало штурмующие данную локацию. Джеральд, прозрев, отбросил нож, орошённый кровью, и ринулся подальше от места преступления. Перед исчезновением он успел оставить на тебе отпечаток своего взгляда, который горел на эпидермисе, словно тавро. Из оцепенения тебя вывел лишь режущий голос Агни. — Сома! — ты бросилась к своему другу, мысленно сбрасывая себя в геенну. — Ты в порядке?! Рубиновые кабошоны неряшливо окрашивали землю, словно вливая в твой организм кантареллу. Джеральд предстал главой печально известного семейства Борджиа, который незаметно отравил тебя. Внутри разрослась актинидией экзистенциальная пустота, даже когда Сома сказал, что с ним всё хорошо. Ты понимала, что это всего лишь отговорка, чтобы не обидеть тебя правдой, где причиной творящегося варварства была твоя персона. «Если бы не я, они бы сейчас спокойно танцевали и не знали горя… Подобно чуме, я внесла в их жизнь разлад. А что делают от чумы? Спасаются. Но если спасения нет, то… чума должна уйти сама, когда придёт время», — горечные рассуждения, одни за другими, маниакально преследовали тебя и усиливали своё давление с каждой пролитой алой кляксой. Ты смотрела на крохотную лужу благородного ихора принца и видела пойманное сетями отражение того, что могло бы быть, если бы ты не находилась рядом с ними. Как обсидиановая кошка, ты несла шлейфом на своём хвосте беды и проклятия, но очарованные тобой люди не замечали, что за пушистой оболочкой кроется эссенция зла. Ты поднялась и отошла от индуса, как ошпаренная, и закрыла лицо ладонями; истерия взяла вверх, осадила массивными снарядами требушета, вынудив беспомощно расплакаться. Происходящее возвело перед тобой Иерихонскую стену, которую тебе не перепрыгнуть, чтобы добраться до светоча. Сома, ощутив себя виноватым за твой упадок духа, почувствовал, как его сердце начало трескаться, точно псише. Он попытался встать, но обеспокоенный Агни удерживал принца на месте, умоляя сжалиться над собственной раной. Сома морщился, прожигая ненавистью кровоточащий порез, и закричал от безысходности с ноткой грубой власти: — (Твоё имя), я приказываю тебе перестать плакать! Должно быть, таким тоном командовал лишь Наполеон, смело вводивший свои войска на чужие территории. Но ты не подчинялась. Даже если бы хотела, слёзы имели над тобой большее господство, и они хотели литься горшим водопадом. Клейтон абсолютно не знал, чем помочь тебе, но какая-то часть его личности подтолкнула осторожно приблизиться и оробело положить ладонь на твоё плечо. Ты автоматически подняла голову, встретившись с его растерянным взглядом. Ты всеми силами держала себя на привязи, но твой красноречивый взор кричал осиротевшим лебедем, как тебе нужна поддержка. Эрудит, подчинившись подсказке, несмело приобнял твою персону. Твои всхлипы стихли, подобно серому шёпоту одиночества дождя. В этот момент Сома впервые в жизни ощутил себя бесполезным и беспомощным, словно у него никогда не было ни дорогого Агни, ни престола, ни друзей, ни того, что поддерживало его жизнь. Кровь на время перестала циркулировать по венам. В нём поселилась какая-то чёрная и громоздкая тоска. — Всё… будет хорошо, (Твоё имя), — начал подрагивающим голосом Клейтон, успокаивая и самого себя после случившейся встряски; он до сих пор дрожал и был ледяным, как безупречный труп, но его слова были наполнены летним теплом. — Будет, когда я исчезну, — шмыгнув носом, сказала на эмоциях ты, плотнее уткнувшись в его тяжело вздымающуюся грудь, словно желая задохнуться в его неброском парфюме. — Н-не говори так, — каким-то виноватым тоном промямлил брюнет, едва найдя в себе храбрость коснуться пальцами твоих волос; он видел этот приём на одном рауте, где местный аристократ утешал свою жену поглаживанием головы. Его движения были аккуратными и точными, словно он боялся запутаться в прядях по своей неопытности и причинить тебе боль. Эти невесомые касания почти не чувствовались, но всё же оставляли после себя эфемерное наслаждение. — В Англии полно подобных неандертальцев… Он не знал, какие утешения принести тебе и что сказать; выходила какая-то сумбурная сумятица. Его неосторожные слова вселили в тебя ещё больше ужаса. «Полно…», — повторила ты, сглатывая огромный полынный ком. «Один исчезнет — придёт другой». Как странно было осознавать, что когда-то ты ясно видела структуру мира, в котором главенствовали плохие люди, а сейчас ты испуганно жалась замёрзшим птенцом к оперению своего опекуна, играя в наивную дурочку, которая впервые познала разочарование. Когда тебе успели запудрить мозги так, что ты забыла о главном правиле — не доверять мужчинам? От этого на душе стало ещё тяжелее. Ты позволила провести себя, чем подвела других людей. Кулон на груди будто завибрировал, осуждающе обжигая кожу. — Вам не по судьбе встречаться с такими людьми, и пока вы общаетесь со мной, ваша история будет переписываться на другой лад. На мой собственный, должно быть… — Это глупые суеверия, — резко прервал тебя Клейтон, нацепив на себя маску строгого учителя. — Если ты так веришь в судьбу, то по логике вещей её можно переписать. Вычеркни из своей жизни в первую очередь комплексы, уныние и нелепые мысли. — Но как?! — истерично закричала ты, отстранившись от него. — В моей жизни не было ничего хорошего, пока я не встретила тебя и Сому, — услышав своё имя, принц начал слушать ваш диалог ещё более внимательно, ощущая, как его сердце начинает приходить в тонус. — Но когда я вторглась в вашу жизнь, начали страдать вы сами. А значит, мне нужно уйти, чтобы забрать с собой беды. Такова моя судьба. — Это всё твои предрассудки, — Клейтон слегка потряс тебя за плечи, пытаясь привести в чувства, словно ты была в обморочном состоянии. — Всё, что сейчас происходит — случайные обстоятельства, которые надо пережить. Я склонен считать, что жизнь можно перестроить на свой лад, если у тебя есть ум и стремления. — Но у меня нет ничего из этого… — Даже если это и в самом деле так, у тебя есть… — он замялся, подбирая подходящие слова. Вставить свою роль в твою историю было для него высокомерно и самонадеянно, но Клейтон понимал, что ты нуждаешься не только в Соме. И он сам желал стать частью твоей жизни. — У тебя есть Кадар и я. Вместе мы построим белую полосу для тебя, чтобы доказать, что твою судьбу можно переиграть. Всё это время Сома страстно желал вставить своё слово, но Клейтон будто читал его мысли, и последнее предложение лишило его дара речи. С одной стороны, он желал стать тем, кто передаст тебе эту суть, и сейчас находился в замешательстве от того, что его опередили. С другой стороны, он был благодарен Клейтону за то, что тот не оставил тебя в беде — вдвоём у них стало больше сил для того, чтобы переубедить твою светлость. Ему было спокойно на душе и одновременно тревожно. Пограничное состояние метало из стороны в сторону. Кадару чудилось, что он находится на Ар Мегиддо, где перед приходом Мессии должна случиться последняя борьба добра и зла, зависти и благодарности, ревности и принятия. Принц стоял посреди этой горы и вслушивался в шёпот немого ветра, не в силах найти для себя ответы. А ты, сдавшись, будто впала в анабиоз, точно тритон, и перестала дёргаться в слабых объятиях эрудита. Ваши сердца на миг забились в одном ритме. Клейтон осознал, что женщина — краеугольный камень и становая жила, которая позволяет юноше стать мужчиной и защитником. Держа тебя в руках, он ощущал себя зрелым, сильным и смелым — тем, кем он хотел стать в женских глазах. Одного ума недостаточно, поэтому ты не отходишь от Сомы, который обладает всем остальным. «У меня есть ты и Сома… Сон ли это, утешение или реальность? Я запуталась во всём, но одно я знаю точно: я не хочу, чтобы ты, Клейтон, отпускал меня. С тобой так…». — Господин Клейтон! Эрудит заторможенно обернулся, встретившись глазами с лучшим другом своего отца — уважаемым бароном Стрейнджером, который вёл успешную торговлю с китайской фирмой. На лице старика отразилось удивление, когда он увидел сына достопочтенного графа в объятиях танцовщицы — он узнал её, поскольку часто проезжал мимо Ислингтона, презрительно морща нос при виде вульгарных танцев. — Не ожидал увидеть Вас в такой… компании, — стараясь подобрать выражение, косо поглядывая на тебя, сказал Стрейнджер. Клейтон резко отпрянул, словно всё было ошибкой, словно он не знал тебя, словно ты его сумасшедшая поклонница, которая перешла границу дозволенного. Во взгляде ученика Уэстона ты видела колебания; его атаковала картечью совесть и вместе с тем он не мог отказаться от долга. Словно оказавшись на периферии, он думал, какой путь ему стоит выбрать. Первое время чувствуешь, как грудь тяжелеет от горечи. Затем сознание накрывает смирение; всё так, как и должно быть — аристократ ничем не обязан тебе. По правде говоря, ты не понимала, почему Сома рискует своей репутацией. Вполне возможно, что в Индии он ведёт себя совсем иначе, когда как в чужой стране позволительно фривольничать. И ты покорно приняла решение за Клейтона, сделавшись в одно мгновение чужой для его персоны. Эрудит застыл под твоим жестяным взглядом, словно он оказался под гильтионой — полтонны бездушного металла с остро заточенной кромкой. И одновременно с этим он ощущал благодарность за твоё понимание. Наверное, другие девушки обсыпали бы его проклятиями, но ты выражала понимание. Со вкусом изгари. Совесть придавливала огромным улуром, но вы оба понимали, что в этой ситуации нельзя ничего сделать. Поэтому, сжав кулаки, Клейтон уничтожил желание приблизиться к тебе и вошёл в режим холодного эрудита. — Это служанка моего товарища, он принц, прибывший из Индии. Она почувствовала себя плохо и случайно прижалась ко мне. Если Вы подумали, что я осмелился… — О, что Вы, господин Клейтон! — Стрейнджер замахал руками, наконец-то беззаботно улыбнувшись. — На минуту я чуть было не поверил, что Вы увлеклись интригами с прислугами, — он хихикнул, шутливо толкнув в бок Клейтона, — но раз это недоразумение, то я спокоен. Однако с меня поход в оперу, мне как раз не с кем развеять скуку. — Конечно, я с честью приму Ваше приглашение, — молодой человек безэмоционально кивнул, обернувшись перед уходом, когда ему разрешили сделать спокойный вздох. Ваши взгляды пересеклись. Между вами будто посыпались искры от костра. Некоторые из них попали на кожу, опалив нервные окончания. Клейтон коснулся своей кисти, ощущая жар именно там, и понял, что его жжёт недосказанность. — Господин Стрейнджер, садитесь в экипаж, а я немного поговорю с принцом Сомой, — сухо попросил Клейтон, на что мужчина доброжелательно кивнул головой и направился к карете. Дождавшись, когда кучер проводит гостя, Клейтон ускорил шаг к твоей светлости. Ты выжидающе замерла. Юноша возвысился над тобой, ощущая, как его жалит электрическая смесь из влечения и недостижимости. Эрудит зажмурился, пытаясь вычислить шомполом из себя лишние чувства. Сегодня риск достиг апогея, и нужно срочно избавляться от чувств, которые обратились в удушающий плющ. Нужно приложить максимум усилий, чтобы оторвать их с корнем. Всего лишь объяснить ситуацию, сказав «прощай». Но кажется, будто он собирается примерить роль Тектона, без суда лишив жизни беззащитное создание. — Я всё понимаю, — неожиданно прорвался в тишину твой тихий голос. — Тебе… Вам не стоит так рисковать. Этот чёртов официоз режет слух. Так должно было быть с вашей первой встречи, но так получилось, что Клейтон примирился с твоей дерзостью и начал находить в этом своё очарование. Было так легко представлять себе, что вы равны, пока кто-нибудь не нарушал идиллию колким: «Мистер Клейтон, Вы что, общаетесь с оборванкой? Какой вздор!». У брюнета было множество слов, спрятанных в футляре, и множество желанных действий, но телом будто завладела каталепсия. Мышцы обрели ригидность, перестав поддаваться обычной механике. Язык щипало кислотой невысказанности, но время поджимало. «Я трус и слабак», — признался самому себе Клейтон, поджимая губы. Ящик Пандоры с его секретами захлопнулся, осветив для тебя лишь часть энигмы. Он развернулся, бросив на Кадара завистливый взгляд, и скрылся в карете. Его спутник о чём-то увлечённо болтал, в то время как ученик Уэстона всматривался в небосвод, закрашенный ахроматическими тонами, будто кто-то затянулся гигантской гаваной, исписав поверхность дымными рунами. Он задыхался, но не от «опиумного рая» — от своей капитулянтности. — (Твоё имя)…? Голос Сомы звучал настолько тихо и беспомощно, что ты не сразу вырвалась из прострации. Ты думаешь о том, что тебе сразу стоило заметить, что тебя преследует одиночество; оно было тонкой плёнкой тени, которая не исчезает в полдень, а продолжает течь кольцом Сатурна по чужой радужке даже в макрокосме. На душе стало так тягостно, будто на ней повис гранитный мемориал, и на эпитафиях было выскребено твоими ногтями мольба стать обычным человеком, а не несчастной сандрильоной. — Прости, Сома, — ты тряхнула головой, отгоняя от себя эгоистичные мысли, и снова вернулась к другу. — Тебе лучше? — Я же мужчина, а это — всего лишь царапина для меня, — взбодрившись, гордо сказал он, вызвав твой легкокрылый смешок. Доселе пригвождённый к месту, подобно куржевине, закристаллизовавшейся при рассвете на чьих-то стебельках, Сома начал двигаться и снова по-летнему улыбаться. Когда ты обратила на него внимание, в нём взыграла натура типичного ребёнка: он был счастлив вернуться на ассамблею, где улыбчиво, солнечно и безмятежно. Ведь, пока ты говорила с Клейтоном и при этом глубоко тосковала, он ощущал себя на морозном пьедестале среди заброшенного кургана. Сома впервые ощущал нечто подобное, и это вызывало недоумение. Однако, пока твои глаза были направлены исключительно на него, все вопросы отходили на второй план, а по бирюзе вен текла горячая и благотворная лава. — Куда больше меня волнует твоё состояние, — не сводя с тебя пристального, орлиного взора, тревожность пролепетал принц. От его клейкого взгляда ты покрылась мириадой мурашек. — Ты ведь не собиралась уйти от меня по-настоящему, так ведь? Мне придётся не прощать тебя, если ты бросишь своего друга. Он пригрозил шутливо, но в его тоне слышится подлинный каприз; индус просто старался замаскировать свою истинную натуру, которая требовала полной отдачи. Но ты не чувствовала желание пожурить его за это — он ведь особа королевских кровей, которая может позволить себе доминирующее поведение. Ты подумала о том, что тебе будет не хватать его постоянных капризов и манеры артачиться, и на равнине лица самостоятельно нарисовался бугорок светло-печальной улыбки. — Я никуда не уйду, мой принц. Ещё недавно камелопардовая кожа индийца, пережив потрясения, была приближена к цвету перлита. Теперь смуглость была обмакнута в мареновую краску, а галера мыслей плавала далеко от трезвого разума. Сома почувствовал странные завихрения от повторения слова «мой» с твоих уст. Будто в одно мгновение ты околдовала его песней сирены, и вот уже самый жизнерадостный человек в Англии варьировался в утопленника. Его дворецкий изумлённо наблюдал за модификацией своего господина, понимая гораздо больше, чем он сам. — Правда-правда? — наивно переспрашивал Сома, пока внезапно не поник. — Потому что… мне кажется, что Клейтон сказал так много, а я… моего внимания недостаточно, чтобы поддержать тебя. А я хочу быть для (Твоё имя) самым-самым лучшим другом, которому она будет доверять больше, чем своему дурацкому кулону! В этот раз тебя даже не задел его пренебрежительным отзыв о подарке родителя, которому ты придавала слишком много значения. «Это ведь Сома — прямолинейный и бесхитростный ребёнок», — говорила про себя ты, на ходу придумывая ложь, которая никогда не станет сермяжной правдой. Ты ненавидела её тенёты, но сейчас они были необходимы, чтобы защитить его покой. — Твоего существования достаточно, чтобы у меня не убавлялись силы, поверь мне. Если я уйду, всё иссякнет. Поэтому подумай, есть ли мне смысл исчезать, — приложив два пальца к его лбу, на котором пролегали складки, поучительным тоном сказала ты. — Нет! — радостно воскликнул Сома, поверив каждому твоему слову, которые ты искусно плела из ненавистной лжи. — Только дураки уйдут от своих лучших друзей! Поэтому вернёмся прямо сейчас домой, а ты, Агни, приготовь нам карри — сегодня будет пир в честь того, что (Твоё имя) поумнела. — Поумнела? — ты изогнула бровь. — А разве не глупцы разбрасываются такими неосторожными словами о своём уходе, делая больно чужим сердцам? — уперев руки в боки, нахмурился принц. — А раз ты осознала свою ошибку, то тебя можно поощрить. На минуту ты ощутила, как от его высказываний в груди появилось соцветие радости и искреннего смеха. Но так будет недолго. Глядя на его порез, ты понимала, что ничего уже не будет прежним. Сома уверенно скрывал боль, но ты чувствовала всё за него, и ваш путь к дому в этот раз ощущался блужданием по мрачному дромосу. «А когда мне ещё удастся улыбнуться вот так — без докучливой фальши?», — горестно размышляла ты, словно, разодетая в траурный саван, направляясь не в поместье, где пели парадизные пташки, а в ледяной склеп.

***

На следующий день театр-варьете Фантомхайва были вынуждены закрыть; на сцене произошёл конфуз, когда мать Эдварда, свирепо держа его за ухо, вывела сына со сцены. Выступления без главной звезды невозможно продолжать. Кроме того, все остальные участники сослались на учёбу в Уэстонском колледже. «Не переживай, Сиэль, ведь у тебя остался я!», — радостно щебетал Сома, приобнимая за плечи поникшего друга, пока ты, переваривая факт, смотрела на клинообразно расшитое бисером птиц небо. Молодые люди из бывшей команды торопливо разошлись по домам, позади тебя остался лишь Клейтон, чьё лицо было деформировано смутным расстройством. Усталость, наваливающаяся химерическим кромлехом на плечи. Словно крупный кисет, набитый цементом, который давит на спину и склоняет к грунту. На сердце образовывается котловина. Вы идентично ощущаете, как кто-то пытается пролезть в них, чтобы сделать ещё больше углублений. А может, сразу закопать там пироксилин, дабы подорвать любые лазейки к реставрации местности. Клейтон подходит ближе к тебе: робко, бесшумно, как деликатный мизгирь. Он начинает ощущать апноэ, глядя на твой стройный силуэт, точно высеченный нежными руками педантичных ангелов. «Видимо, её создали такой для того, чтобы подорвать мою стойкость. Это испытание, которое я должен пройти, чтобы не упасть ниже», — обречённо думал эрудит. Тогда почему же он готов бесконечно смотреть на пугающее препятствие, как на праздничную иллюминацию, на течение родниковой воды, на причудливый танец лукавого пламени? — Пока мы танцевали, казалось, будто между всеми нами вечность, — начала диалог ты, предчувствуя, что Клейтон не хватит решимости оседлать инициативу. — Но теперь, когда всё прошло, кажется, будто мы провели вместе только день, если не меньше. Фразы, выражающие до острой боди знакомые чувства, врезаются в сознание. Эрудит передёргивает плечами, тщетно пытаясь унять бушующую непредсказуемым океаном ностальгию. Раньше в его водах плескались буйные селахии, которые уничтожали при первом же проникновении драйверов чувств. Теперь они почему-то начали всего бояться, и его эмоции начали слишком чётко и ощутимо менять направление течения. Хоть Клейтон и продолжал стойко молчать, ограничиваясь художественной манерой немо созерцать, он внимательно слушал тебя и репетировал будущую речь. — Особенно тянулись для тебя первые дни, когда ты не переваривал меня, — усмехнулась твоя персона. — Н-ничего подобного! — брюнет не заметил, как слова вырвались сами собой, без его полного участия. Белые щёки залило густым, как патока, румянцем. — То было удивление, что с нами будет выступать женщина, а не презрение. «Я бы никогда не смог презирать тебя, даже если бы хотел. А я хочу. Но я не в силах», — рассуждал про себя парень, чувствуя, как сердце начинает предательски щемить. — Да, теперь я понимаю, — спокойно кивнула ты, всматриваясь в бескрайнюю даль. Мир казался большим и широким, но возможностей для плебейки в нём было с мышиный усик. — Будет не хватать этих времён. «Будет не хватать тебя», — не закончила ты. В этот раз у Клейтона не повернулся язык согласиться — он наконец-то обрёл кости и стал подчиняться ему. Неважно, что творится у него внутри — пока эмоции не выражались в эксплицитном плане, всё было под контролем. По сути, он мог бы просто уйти, не прощаясь, но человеческая суть была полна мазохизма. — Ты отправишься в Уэстонский колледж? — Да. Меня ждёт светлое будущее, — напомнил самому себе Клейтон, чтобы не потерять нить, которую ему привила жизнь. — А ты… Я слышал о планах Кадара, — собираясь с духом, начал он, пытаясь утихомирить уже тахипноэ. — Ты собираешься поехать с ним в Индию? Дрожь прокралась по твоему позвоночнику, оставляя прощальный подарок в виде застывшей изморози. Ты поёжилась, словно окунувшись в калейдоскоп диких снов, навязанных злорадной Маркой, и обняла свои плечи обеими руками. — Нет. — Что…? — Клейтон откровенно удивился твоим ответом, но вместе с тем, как бы ему ни было противно признать, он испытал расплывчатое облегчение. — Но почему? Тебя там ждёт лучшая жизнь. Ты не успела ответить, — впрочем, даже не планировала, — поскольку к тебе подскочил игривым зайцем Сома, приобняв тебя за талию. Клейтон, ревностно заскрипев зубами, отступил. Казалось, будто принц нарушил покой уединившихся любовников. — (Твоё имя), есть отличная новость: Сиэль устраивает прощальный бал для нас! — торжественно объявил Сома. — Что это значит? — спросил эрудит. — Это значит, что нам нужно ещё раз привлечь внимание публики, — сухо пояснил Сиэль. — Я собираюсь поискать ещё пару зацепок в толпе. А Вы, Клейтон, не хотите ли в последний раз насладиться вниманием дам? — мальчик очаровательной улыбнулся, застигнув собеседника врасплох, и к нему в дополнение присоединился хитрый дворецкий с лисьей ухмылкой. — Или же вниманием одной-единственой особы. Взгляд алых глаз пал на твою персону, и Клейтон в одно мгновение побагровел, словно его облили животной кровью. Несмотря на то, что ты старалась не обращать внимание на эрудита, он неотрывно смотрел на тебя, как под чарами, и автоматически сказал: «Д-да, я согласен. Но только потому, что мне стоит расслабиться перед учёбой в Уэстоне». Фантомхайв картинно закатил глаза, подумав про себя: «Мне безразлично, какие у тебя оправдания. Главное — исполни мой план». — Мы тоже идём, (Твоё имя), ты ведь как раз никогда не была на таких вечеринках, — радостно сообщил Кадар, теснее сжимая тебя в объятиях. — Н-но… стоит ли оборванке появляться там? — смущённо сопротивлялась ты, попутно пытаясь выбраться из эллипса его рук, из-за которых сбивалось дыхание и бешено колотилось сердце, намеревающееся проделать кротовину в груди. — Не знаю, о ком ты говоришь, но моя лучшая подруга будет именно там, — он широко улыбнулся, задорно сверкнув медовыми глазами, и ты растаяла в один миг без достойной борьбы. Клейтон, наблюдая за вашей парой, нервно закусил губу. «За что мне всё это…?», — в своём воображении он пал на колени, спрашивая совета у Бога. Но тот чванно молчал, вынуждая молодого человека следовать за вашими силуэтами неприкаянным призраком. … На вечернем бомонде ты ощущала себя чужой; окружающие люди беззаботно форсили, обменивались едкими любезностями и напропалую флиртовали друг с другом. Большинство из них, замечая у красочного фуршета серую испанку, которая не вписывалась в декор роскоши, презрительно фыркали. В неком нобилитете лишь знакомые сапфировые глаза смотрели на тебя без осуждения, но их владелец, скромно держа в окружении зевак фужер, не смел подходить ближе. Зазвучала медленная композиция, призывающая романтиков распустить бутоны навстречу отзывчивым дамам, слившись с ними в одно соцветие. Клейтон продолжал упрямо стоять на месте, пытаясь разглядеть сквозь пышные наряды особ, напоминающие летне-осенний вернисаж, ту, из-из которой он остался на ненавистным празднестве. Ту, которую он никогда не пригласит на желанный танец. — (Твоё имя), идём в центр, чтобы растормошить этих чопорных англичан! — Сома неожиданно схватил тебя за запястье, вытащив без твоего согласия в свободный круг, где перед вами мелькали пёстрые костюмы и плутоватые улыбки, сменяющиеся удивлением. Клейтон прокомментировал дерзкую выходку бывшего напарника красноречивым «ах!». Ты затравленно огляделась на здешних героев некого куртага, ощущая себя в медвежьем капкане, который способен сделать из хищника жертву в один щелчок цепких клешней. Музыка продолжала играть, а тебе казалось, будто всё стихло, и в пелена затишья вгрызались чужие осуждения и плотоядные клацанья челюстей. — Г-господин Сома, на нас же смотрят! — встревоженно пробормотала ты. — (Твоё имя), что это за дела такие? — брови Кадара изогнулись радугой. — Почему моя подруга должна обращаться ко мне на «Вы» и стесняться других людей? Мы ведь прибыли из стран, где у людей не должно быть комплексов. Так почему я не слышу твоё: «Эй, мой лучший друг, давай покажем, кто здесь короли балов!»? — Мне кажется, что ты не понимаешь, чем это может обернуться для тебя, — продолжала испуганно настаивать ты, желая всеми фибрами души уберечь дорогого человека от позора. — Да, я категорически не понимаю, почему ты отказываешь мне. Хоть ты и мой друг, но принцам отказывать нельзя! — с этими словами он властно притянул твоё тело к своему, и оно в один момент обмякло, став глиной в руках мастера. Вы были настолько близки, что у тебя сбилось дыхание, которое ныне походило на дуновение суховея; при таком раскладе Сома выглядел загорелым божеством, инкубом, которому хотелось отдаться хотя бы на одну ночь, длинною в космические дни. — Так что покажи мне, как ты улыбаешься своим танцем. Без лишних церемоний принц закружил тебя, как сказочный водоворот, из которого не хотелось выбираться. Ты была готова истратить вереницу последних пузырей кислорода на то, чтобы достигнуть его дна, под которым наверняка прятались заморские сокровища в отличие от тех, в чьих жилах тёк ядовитый ил. Фужер, который сжимал Клейтон, едва ли не распался осколками на пол. Аспидная зависть душила его гарротой. Он не знал, куда себя деть, пока одна хихикающая барышня не увела его в тот же центр. Ваши пары то и дело сталкивались друг с другом, но в отличие от эрудита, который не смотрел в глаза своей спутницы, словно она надоедливое бельмо, ты была полностью порабощена Сомой: его улыбкой, его смелостью, его иноземной красотой. Твои некогда подкошенные от страха ноги двигались за ним сами по себе, идеально вписываясь в общий ритм. — Теперь твой танец улыбается по-настоящему, — счастливо заметил индус, но ты уже не слышала его; в твоих ушах играла гипнотическая мелодия, а перед глазами витали бражники, окрашенные акварелью, и пушистые облака. «И зачем я только остался здесь? Чтобы увидеть, как (Твоё имя) и Кадар весело проводят время, сближаясь друг с другом, пока я погрязаю в своих комплексах и обязанностях? Сейчас… я презираю себя за то, что я родился в семье аристократов — это равносильно проклятию», — эта мысль оседает на Клейтоне трухлятиной, от неё начинает болеть голова так, словно его ударили моргенштерном, от неё появляется подспудное желание покалечить себя за то, что он родился таким слабым и никчёмным. Смотреть на женщину, как последний маньяк, и ничего при этом не делать — нелепо и незрело. Больше всего он ненавидел глупых и инфантильных людей, к чьей коалиции он был ныне приписан. Не выдержав собственное самобичевание, эрудит вежливо отвергнул свою партнёршу, чтобы подышать в одиночестве свежим воздухом. Холстина неба была расписана многочисленными звёздами, но Клейтон, к своему сожалению, понимал, что главным геспером являешься ты. От сегодняшней ночи разило тоской, разочарованиями и несбывшимися мечтами. «Поскорей бы уже наступило утро, чтобы я мог отправиться в колледж, где меня будет волновать лишь учёба и собственное будущее, которое я самолично рушу влечением к какой-то танцовщице. Но ведь она… не какая-то. Она — это она, и подобная сумбурная краткость объясняет лично мне, какой огранённый алмаз представляет из себя (Твоё имя)», — думал Клейтон, смотря на далёкий Биг Бен, представляя себя на месте минут, которым ровные стрелки отрубали хорошенькие макушки. — Прошу прощения, можно нарушить Ваш покой? Клейтон неохотно повернулся на зов, но, стоило ему заметить виновницу, как его сердце чуть не выпрыгнуло из груди. — (Т-Твоё имя)! — воскликнул он, точно дама, вспугнутая вторжением жетмунта в дамский клозет. Затем, осознав свою странную реакцию, он поправился, натянув на себя царственную отрешённость. — То есть… что ты здесь делаешь? — Ах, простите, — к румянцу от танцев прибавился мак стыдливости за твою недалёкость. Это непривычное официальное обращение резало слух и тебе, но его поддержание было необходимым. — Я думала, что нас здесь никто не увидит, но… я отдохну в другом месте. — Нет, стой! Эрудит закричал так истерично, словно ты безвозвратно падала в бездну. Он не мог сдерживать свои чувства, как бы ни пытался; они выжидающе сидели на языке, горели на кончиках перстов, бурлили в грудине кипящим маслом. Он больше не пытался строить из себя кусок льда, потому что это было бесполезно в твоём присутствии. Поэтому, опустив голову, Клейтон смущённо произнёс: — Останься… Эрудит по своей натуре тоже был одинок, и дни шелестели под его пальцами ничего не значащей осенней листвой. Лишь за несколько сезонов ему попался причудливый лист, чьими игрой света и рисунком прожилок он любовался. Можно было прицепить его к манжетам или засушить под пресс-папье. Все остальные сжигались в неугасимых топках его памяти, не оставляя даже пепел. Клейтон понимал, что этот листок повторяет узор на его ладони и маршрут его беспокойного сердца по заводям чьих-то снов. Ты неверяще приблизилась к собеседнику, по рефлексу ожидая протесты, но ничего не происходило. Покой наступил тогда, когда твои ладони опустились заснувшими горлицами на перила балкона. Безмолвие, мирно примостив крылья, продолжало висеть над вами, точно катакомбный крылан. Ты всмотрелась в даль, представляя себе место, где на краю горизонта никогда не гаснет белое зарево от горнила времени, в котором спекаются в зеркала времени прошлое, настоящее и будущее. Сердце продолжало сильно колотиться, вспоминая танцы, и, несмотря на щемящую радость, тебе не хватало тишины, которая следовала шлейфом за Клейтоном. Организм будто разделился на две части, одна из которых хотела видеть вместо улыбки принца сдержанность эрудита, чтобы воспроизвести в себе баланс и гармонию, подобно инь и янь. — Кадар не будет против? — не зная, как начать разговор, поинтересовался молодой человек. — Как ни странно, он понял, что мне непривычны подобные танцы, поэтому отпустил меня отдохнуть. — Медленные? Я тоже не очень понимаю их… — Нет, — ты повертела головой, перебив его, и более пристально засмотрелась на самую яркую звезду. — Настоящие. Клейтон внимательно рассматривал тебя и твою реакцию; лицо твоей персоны сделалось задумчивым, как у Афины Паллады, когда та рискнула принять участие в гигантомахии на Флегрейских полях. В этот момент у него зародилось странное желание, которому он не смог противиться; оно билось водой, прорывая дамбу спокойствия, и устроило потоп в его трезвости. Рука, которая горела благим огнём, потянулась к тебе. Ты вопросительно осмотрела его ладонь и, по-своему трактовав намёк, пожала чужую руку. Клейтон, поджав губы, словно колебаясь, помотал головой. Какое-то время он хотел воспользоваться твоим непониманием, превратив свой замысел в сюр, но что-то внутри отчаянно подталкивало к риску. — П… потанцуем? — зардевшись, предложил он, словно вытаскивая в полужухлых попытках язык из чьих-то силков. Ты быстро захлопала и резко отдёрнула руку, не веря его словам. Тело стало тяжёлым, как дейтерий. А как же деффиренциация между вами? Инвазированная шоком, ты так и осталась стоять на месте. Клейтон в одно мгновение ощутил полный упадок сил от твоего абстрагированного взгляда. — Ты… не хочешь? — каким-то жалобным и умерщвлённым тоном промямлил он, прискорбно опуская чёрную макушку, сливающуюся с ночью. — Н-нет! — поспешила ответить ты, боясь ранить его своим неловким молчанием. — Просто… нас же заметят. Что о Вас подумают другие аристократы? Вам нужно беречь свою репутацию, я понимаю. «Да будь проклят этот статус, который лишает меня всего, что мне нужно!», — гневно подумал Клейтон, чувствуя, как от твоих жестоких слов у него подкашиваются ноги. Он пытался рефлексировать, чтобы отвлечься, но всё подводило его к прокрастинации. Одним-единственным желанным действом оставался танец с тобой — здесь весь его организм горел, как при лихоманке. Ажиатация сводила с ума. Ничего он так исступлённо не жаждал, как полноценно прикоснуться к тебе, выжечь в памяти сладостно-амброзийное чувство в месте, где у него не будет помыслов о твоей личности. Возможно, когда-нибудь он даже станет свободным человеком, у которого не будет в лейтмотиве испанки, но чувства с ней хотелось сохранить, ведь кажется, будто подобное случается лишь раз в столетия с большими везунчиками. — Пока мы здесь, нас никто не увидит. Поэтому… Он смущённо замолчал; словоизлияния закончились, когда ты посмотрела на него с блеском бенгальских огней на донышке зрачков — чёрных хрусталей, на которые ему хотелось бесконечно смотреть. Без лишних раздумий ты вложила руку в его вновь раскрытую ладонь, и Клейтон нерешительно закружил тебя в вальсе. Его неопытность была видна невооружённым глазом; он судорожно смотрел себе под ноги, боясь наступить на твои, и слегка трясся от волнения. Ты не могла точно сказать, к какому роду оно принадлежало, потому что тебя тоже охватила дрожь: она была приятной, как подогретая волна, ласково омывающая босые ноги на мягком, влажном песке. Ваши взгляды на минуту встретились, и Клейтон почти сразу опустил занавес век, окрасившись в оттенок прекрасного заката. Тебе почему-то хотелось думать, что партнёр испытывает зеркальные ощущения. Музыка, лившаяся из холла, слабо просачивалась на балкон, поэтому вы двигались под мелодию романтичной луны и трель влюблённых сверчков. Талия, на которой неуверенно лежала его горящая ладонь, будто вибрировала. Сома был ураганом, и он вносил в твою жизнь фейерверки и астероиды, которые шумно взрывались на сердце, склеивая его заново. Клейтон олицетворял нежность, первую любовь мальчишки из сада, которая таяла обжигающей льдинкой на обнажённой коже, и на заре Богини Зимцерлы он просил её согреть тебя лучами доброго утра. Ты стремилась к ним обоим, находя в них всё, что тебе нужно для счастья. И так было до тех пор, пока твои чувства не прорвали озоновый слой, напомнив о том, что твоей главной целью ныне являлось их спасение. Сближаясь с юношами, ты самолично проводила их к краю обрыва. Осознание ударило молнией. Ты резко отстранилась от него, и эрудит испытал что-то похожее на инфлюэнцию, когда повреждаются дыхательные пути. — Я… слишком ужасно танцевал, да? — встревоженно уточнил партнёр, на что ты опустошённо покачала головой. — Нам не стоит. Если кто-нибудь увидит… я не прощу себе. Пожалуйста, берегите свою репутацию, Клейтон, — бормотала ты, как в бреду, пытаясь остановить и саму себя от шага в безумие. Клейтон ошалело ловил воздух, который неожиданно сделался зимним. Он чувствовал себя так, словно цепь его качелей раскрутили, резко отпустив, и последняя петля нервно выбросила его на твёрдую почву. Падение перенесло его в кипящий котёл. Поначалу он, истошно вопя от расслаивания кожи, рвался наружу. Но через некоторое время, смирившись, он позволил себе утонуть в своей же сукровице, которая реинкарировала его в нового человека, в чьих жилах больше не течёт хмель. Клейтон поправил взъерошенные волосы, отойдя подальше от твоей персоны, которая представляла из себя аномальную атмосферу, зону турбулентности и территорию, обсыпанную минами. — Да, ты права. Лучше разойтись. Вы оба понимали, что вам не построить виадук над расщелинами ваших положений. Вы разумно похоронили попытки построить его без инструментов и подходящих навыков там, где были маммалиолиты остальных надежд и сентиментальных мечтаний. Осталось просто развернуться и уйти по своим местам. Но ваши тела протестовали, требуя поощрить прощание поблажкой ласки. Поэтому, привстав на цыпочки, ты коснулась губами холодной щеки брюнета. Сердце требовало большего, но ты боялась, что вас кто-то увидит. И без того задержавшись на его коже почти целую вечность, ты виновато отстранилась. Поражённый Клейтон резко схватил тебя за руку, вынудив остаться на месте. Ты испуганно обернулась, застыв мимолётной снежинкой, пока он не позволил тебе растаять, напомнив, что это конец и обратного пути нет. Эрудит в то же время отпустил тебя с глубоким сожалением. Твои глаза защипало запертыми в роговице слезами. Молодой человек выпустил несколько лихорадочных вздохов, борясь с желанием разгромить всё к чёртовой матери, бросая дерзкий вызов Богине Фемиде, которая почему-то не осмелилась построить над вами монумент справедливости. В поместье ты возвращалась без настроения. Улыбка была искусственной для Сомы, которого тебе хотелось беспокоить меньше всего. «Он не виноват в том, что жизнь ненавидит меня», — рассуждала ты, пытаясь скорее запрятаться в раковине своей комнаты, пока он увлечённо обсуждал с Агни сегодняшний вечер, полный волшебства и полынной горечи. — Эй, (Твоё имя), куда ты так быстро уходишь? Неужели спать? А как же поболтать перед сном? «Чёрт!», — мысленно выругнулась ты, сгребая в охапку, как гору осенних даров, букет всех своих улыбок и терпения. За день было озвучено слишком много откровений, и противоречивая голова мученически гудела взбешёным улеем. Тебе хотелось исчезнуть с этого поля боя, где твоё сердце изрядно повредили гекатомбой, но ты не могла противиться ребяческому зову Сомы. Когда он смотрел на тебя, все дурман-мысли, увы, уходили прочь. Ты пыталась упрямо держать их при себе, как прирученных церберов, но те убегали в разные стороны, стоило их приманиьь свежей вырезкой. «Слабая… Какая же ты слабая и глупая! Мама, прошу тебя, помоги своей глупой дочери», — взмаливалась ты, но спасательная литургия напевалась кому-то другому, только не тебе. — Ах, сегодня был потрясающий вечер! — удовлетворённо вздохнул принц, когда ты присела на край его ложа. Он, вальяжно раскинув руки, упал на подушку. Ты смотрела за тем, как мерно вздымается его грудь, как его сливовые пряди рассыпались, образуя узорчатое благолепие, как он безмятежно улыбался, не в силах прочитать твои страшные мысли. — Поскорей бы показать тебе Индию, (Твоё имя); там красиво, каждый день все радостно танцуют, им бы понравились наши совместные выступления. Тем более сейчас, когда ты так преобразилась. Ты сегодня прекрасно танцевала. Гораздо лучше, чем на той грязной сцене, где к тебе приставали всякие негодяи. Он перевернулся на живот и всмотрелся в твои туманные глаза. Сердце совершило грубый толчок, как младенец в утробе, пытающийся выбраться к свету. Чрево твоих размышлений прорвала горестная мысль о том, что ты не сможешь увидеть его страну. Не должна. И каждый раз, когда он упоминал об этом, не разгадывая твои планы, ты ощущала, будто тебя резали в вегетативном состоянии. Диэнцефальный синдром порождал страх. Липкий, как щупальце, ужас при представлении о его реакции, когда ты скажешь «нет». Внутри ты тряслась, но внешне выражала каменное спокойствие — побелела костью мамонта лишь кожа, но Кадар был сосредоточен на твоих глазах, в которых для него собралось разноцветье лета. — Думаешь… мне стоит появляться в твоей стране? — шумно сглотнув и потерев основание шеи, спросила ты. — Я ведь… бесполезна для тебя. И приношу одни беды. Кто знает, какой негодяй в следующий раз нападёт на меня, а тебе придётся… Нет, я не хочу об этом думать. Ты замолчала, поняв, что говоришь уже лишнее — всё это должно было оставаться за палантином тайны. Сома не настаивал на том, чтобы ты договорила, но он ощутил внезапные злость и обиду на тебя. — (Твоё имя), я же сказал тебе, чтобы ты не думала об этом! — насупив брови, почти прорычал он враждебным тигром. — Ты для меня не обуза. Я хочу, чтобы ты была всегда рядом со мной. И кроме того, я ведь пообещал тебе, что стану твоим Агни. Я не бросаю слова на ветер. Против твоей воли на лике расцвела редким миддлемистом улыбка, взращенная королевским вертоградарем. «Ты слишком прекрасен для этого мира… почему ты рождён здесь? Почему знаком со мной — той, что обращает всё белое в чёрное и красное?», — мысль билась вторым сердцем, которое восторженно впитывало в себя изящный портрет Сомы. Его слова попали стрекалом в грудь, но они не вызвали интоксикацию — они исцелили святой водой, дали ещё одно дыхание, вознесли в поднебесное и надзвёздное царство, где не существует земных тягот. Любви к нему было так много, что ты задыхалась и захлёбывалась в ней. «Может ли человек быть так сильно привержен к другому? Раньше мне это казалось мифом, но сейчас… Сома, что же ты делаешь со мной?», — вымученно изнывала ты, сражаясь с мистической силой кулона, который отговаривал идти дальше. — Нет, — ты накрыла его ладони своими, вызвав на смуглом лице прилив алого соцветия. — Я хочу, чтобы ты оставался Сомой. Кадар опешил, разглядывая твоё просветлённое лицо. «Жаль, что оно не всегда такое; (Твоё имя) так хороша, когда улыбается», — почему-то впервые в жизни он не высказал свою мысль вслух; она осталась плавиться в интимных недрах, отголосками терзая его тесную грудь. — Но… Сома не сможет тебя так защитить. — Зато он научит меня искренне улыбаться, — ты погладила его по щеке, как котёнка, и получила в ответ взгляд, полный ообожани и преданности спасённого из узилища. — А улыбка — это и есть защита от всех бед. От твоих сакральных слов индус будто засиял изнутри, словно люмен. Сердце не стояло на месте — оно мчалось галопом, рысью, совершало акробатические трюки. Ему было страшно от собственных изменений, но с тобой этот страх становился блеклым, точно поломанное бра. — Ааах, (Твоё имя), я сейчас растаю! — воодушевлённо пропел принц, крепко сжав твои руки в своих. Ты вздрогнула от этого слияния. Дыхание участилось. Картина перед глазами поплыла и заискрилась радужными пятнами. — Если ты говоришь правду, то я приложу все усилия для того, чтобы ты никогда не хмурилась, как братишка Сиэль. Ты думаешь о том, что Сома — гелиостат, способный оборачивать лучи своенравного солнца в любое направление, а его слова — вкуснейшая кокосовая копра. Когда-то ты думала, что возможность любить кого-то для тебя — рудимент. Но, глядя на него, мировоззрение перестраивалось, доказывая, что некоторые способности могут активизироваться даже тогда, когда опытные медики твердят об атрофировании. «Он явно не человек…», — заколдованно думала ты, алчно поглощая его взглядом, который на данный момент не поддавался строгой дрессировке о воздержании. — Я уверена, что ты сломишь в скором времени и его. Только дураки не могут поддаться твоему обаянию. Его сокровенное обещание отбирало твой контроль по стружке, пока не остался полностью очищенный плод, требовавший, чтобы вкусили его сердцевину, где покоился божественный нектар забвения. Выпить бы его вместе, чтобы забыть о том, что тебя кто-то преследует, что ты — сосуд несчастья, что вы из разных слоёв общества. Выпить, чтобы просто любить, не помня о препонах, которые были до сладкой амнезии. Внутренние осы немирья требовали желанный мёд. Ты поняла, будь он на вкус приятным напалмом или ядовитой истиной — ты будешь довольна, когда их жужжание смолкнет. Есть вещи, которые необходимо делать даже поперёк предписаний судьбы. Поддавшись влиянию сердца, ты резко приблизилась к Соме. Гибкая арка его губ податливо смягчилась, когда к ним прижалась твоя — плоть отдалась плоти. Первый поцелуй был подобен взрыву, изрыганию молний и временному оперению. На дне твоей памяти были самые разные обломки: от витражей какой-то станции, на которой ты ночевала, пустых цоколей без лампочек, до тягучих и густых скрипичных аккордов. Одно ты знала точно: ваше слияние никогда не станет обломком. Оно будет шпангаутом, без которого не построится корабль, на котором ты уплывёшь далеко-далеко, за сиреневый горизонт. Ты быстро отстранилась, взяв себя в руки. Жгучий поцелуй, напоминающий предсмертный стон, всё ещё пылал на губах. Как же тебе хотелось вновь вернуться к этим удивлённо раскрытым устам, чтобы забыться в них, утонуть, как в бездонном океане. Но нельзя. Нельзя, нельзя, нельзя. А ты всё равно совершила эгоистичную глупость, которая коварно нашептала тебе, что эмоции — важная часть жизни. В таком случае ты хочешь стать мертвецом, чтобы отныне они не рушили чужие судьбы. — П-прошу прощения… — запоздало и лихорадочно начала оправдываться ты. — Хах… это такая благодарность в Испании, ничего больше. Я… я пойду спать. Спокойной ночи. Ты рванула в сторону своей комнаты, придерживая руками глаза, которые должны были ошпарить лицо горючими и кислотными слезами. Сома же неподвижно сидел на месте, то и дело притрагиваясь к онемевшим губам, которые бережно хранили смелую ласку. «Х-хах… Что это было? Так приятно… (Твоё имя)…», — он чувствовал себя младенцем, который только-только выбрался из живота матери: всё было таким ослепительно ярким, новым, прекрасным. Он повторял в мыслях заветное имя, как монодию, заметив, что ныне его вкус стал слаще, а звучание — ещё более красивым. — Мой принц, вот Ваше карри, — с улыбкой доложил вошедший в комнату дворецкий. Оглядев помещение, в котором отсутствовала твоя персона, индус задраматизировал: — А где же мисс (Твоё имя)? Неужели она пропустит такое вкусное карри в Вашей компании? Похоже, она наверняка чувствует себя плохо! Мой принц, может, нам стоит ворваться в комнату мисс (Твоё имя), чтобы ей стало лучше? — Агни… — бездумно пробормотал Сома, прервав тираду слуги. Дворецкий впервые видел своего жизнерадостного господина в состоянии, которое напоминало меланхолию. — Мой принц, Вы что, тоже заразились от мисс (Твоё имя)?! Боже, я приготовлю ещё больше карри, чтобы вам обоим стало лучше! В таком состоянии нельзя оставаться голодным! Кадар встретил панику Агни неожиданным смехом. Дворецкий остановился у дверей, изучающей разглядывая господина в не привычном амплуа. — Агни, всё, чего мне хочется сейчас — поскорее отправиться в Индию, — мечтательно пролепетал индиец, глядя в потолок, на котором внезапно стало больше затейливых узоров. Агни встрепенулся; его принц полюбил Англию всем сердцем, а сейчас он внезапно захотел оставить всех своих друзей. Слуга думал о том, что его господина схватила лихорадка, свойственная иностранцам, пока тот не закончил фразу. — Я хочу показать (Твоё имя), как прекрасна наша страна. Агни посетило сатори; всё сложилось в единое панно, доказав его давнюю теорию. На глазах прислуги нарисовались непрошенные слёзы радости. Услышав позади себя всхлип, Сома тревожно обернулся. — Почему ты плачешь? — Потому что я рад за своего принца, который наконец-то влюбился, — смывая влагу рукавом, трогательно признался дворецкий. — Влюбился…? Принц озадаченно почесал макушку. Доселе он никогда не анализировал свои чувства к тебе, привыкнув к тому, что вы связаны дружбой. Представив себе на минуту, как вы соединены цепью Гиминея, он не ощутил отторжение. Напротив: его организм восторжествовал, словно ожидая всю жизнь, когда его владелец созреет признаться в этом. Сердце неистово застучало, пригоняя густую кровь к алпющим щекам. Всё встало на свои места. Сома почувствовал озарение, словно сбросив бельмо с глаз, и небывалое воодушевление, какое, должно быть, чувствуют великие полководцы на стадии триумфа и од несравненных Муз. — Ты прав, Агни! — счастливо объявил принц, широко раскинув руки. — А когда влюбляешься, ты сразу говоришь об этом или ждёшь, когда другой скажет? Что вообще делают в таких ситуациях? Ты мой кхансама, поэтому ты должен знать ответы на все вопросы! — Я думаю, что Вам стоит признаться во всём мисс (Твоё имя), — вытирая новый поток счастливых слёз, посоветовал Агни. — Оох, если мой принц сделает в этот же день предложение руки и сердца, то моё сердце не выдержит столько радости. — Тогда решено! — воинственно сказал Сома, шагая военной походкой к твоим покоям, и чувствительный Агни, рыдая, следовал свитой за своим господином. «(Твоё имя), я тут понял, что влюбился в тебя, так что ты обязана стать моей женой!», — с этими словами бодрый принц, вероломно открыв твои двери, появился в твоей комнате. Но индикатор его игривости спал до нуля — твои покои были пусты. Растерянный взгляд тут же пал на открытое окно, через которое бесцеремонно проходил ветер, собственнически колыхая тонкие шторы, и на брошенную на кровать пектораль — его пдарок, который ты всё это время не снимала. Агни, сдерживая вопль, поспешил обнять принца, чьи плечи уныло опустились. Ему ничего не стоило представить, на сколько осколков разбилось хрупкое сердце воздыхающего юноши. Принц в одно мгновение ощутил себя прахом внутри оссуария: больше нет жизнь — лишь непроглядная тьма, состояние неживой и немёртвой рыбы и замкнутое пространство, которое по капле отбирает последнее время, в котором можно следить за чужим существованием, но не участвовать. Теперь он ощущал серую зиму со стилетными ветрами и безлюдные ночи, которые ныне не прорезают ножницы утра. Он сдал кулаки, пока не побелели костяшки, пока Агни не прижал его к себе, как ненароком поранившееся дитя, которое не переставало рыдать до обезвоживания. — Почему (Твоё имя) ушла от меня, Агни?! — навзрыд кричал Кадар, обнимая прислугу так сильно, словно ему хотелось раствориться в нём, стать атомом, ничтожной песчинкой, которой будет не о чём переживать. — Почему она поступила со мной так же, как Мина?! Она нашла другого? Или я плохо обращался с ней? Но я… я думал, что… ч-что теперь с-стал хорошим правителем и справедливым… челове… Ааааа! Сома не сумел договорить, потому что крик отчаяния рвался наружу. Он разбивался о стены холостыми патронами, врезался какофонией в уши дворецкого, в тысячный раз разрезал хирургическим ножом собственное сердце. «Я не знаю, мой принц…», — ошеломлённо и опустошённо проговорил Агни, поглаживая волосы плачущего юноши. — Значит, она всё это время врала мне… — всхлипывая, проговорил Кадар, и черты его лица начали приобретать раздражённые оттенки. — Я не прощу её.

***

Рассвет ты дождалась на вокзале, где до знакомства с Сомой тебе приходилось искать приют от природных катаклизмов. Ты идёшь по серой улочке, как намагниченная игла компаса, идущая свой полюс притяжения. Мимо снуют люди-тени, которые не обращают внимание на оборванку. Ты вспоминаешь Сому и Клейтона, которые, вопреки логике, не отходили от тебя ни на шаг. Смотришь на лужу под ногами, где отражаются твои страхи, твою гнусная личина, которая навсегда покинула тех, кто приручил тебя. «Как бы мне ни хотелось, я не могу остаться здесь. Со мной они находятся в опасности. Клейтон будет прилежно учиться, забыв о том, что ему когда-то приходилось ругать необразованную танцовщицу, а Сома вернётся в светлую Индию, где ни одна девушка не загрустит в его заботливых руках». Чем больше ты думала о них, тем скорее глаза затопляли настойчивые слёзы. Они лились со всех уголков, точно прорвав бобровую плотину, и ухудшали зрение. Ты вытащила кулон, вглядевшись в аметист, и пробормотала: «Мы снова вместе, мама, я не предала тебя. Хотя ты, наверное, уже не хочешь слушать меня. Я сделала всё по-своему, не вняв твоим наказам, но в итоге судьба привела меня обратно. В этой жизни я буду одинока. Но… ты ведь не бросишь меня?», — ты поцеловала драгоценный камень и, спрятав его, направилась к поезду. Ты не знала, куда ехать. Главное — подальше от Англии, которой ты принесла несчастья. — (Твоё имя)…? Тебя парализовало. Это был голос Клейтона, который собирался уезжать в Уэстонский колледж. «Только не сейчас, прошу…», — взмолилась ты, глядя на плакучее небо. Сердце желало просверлить дыру и кинуться к тому, кто частично украл его, но ты твёрдо стояла на месте, пытаясь как-то пережить случившееся. Внутри наступила устрашающая биопауза, в которой ты мечтала затянуться какой-нить беломориной, чтобы смягчить тяжёлый стресс, что заставлял выть и царапать стены лабиринта до мяса и костей. «Сон! Пусть это будет сон!», — судорожно приговаривала ты, подобно проклинающей цыганке, но заклинание не действовало, погружая в ещё большую агонию. Клейтон тоже напрягся; желание уехать, которое ещё как-то придавало ему стимул двигаться без тебя, рассеялось пустынным миражом, стоило приблизиться к нему. Дыхательная система будто перестала функционировать. Организм плавно перестраивался под твоим влиянием, ускоряя остальные процессы. Сердце будто переместилось в уши, звеня там и сигнализируя о том, что ему стоит всё бросить. Отвратительно глупая затея, но он был одержим бесом любострастия. Эрудит смотрел на тебя так, словно вы не виделись веками, ограничиваясь лишь эпистолярными посланиями. Его голосу пришлось заново зарождаться, чтобы обратиться к своему светочу. — Что ты де… Клейтон не успел договорить от того, что его оттолкнули рослые мужчины. Ты охнула, не сразу распознав, что они вели охоту именно на тебя. Их неотрывные взгляды пустили мощный ток в твою кровь, как на электрическом стуле, и тебе пришлось спасаться бегством. Эрудит, придя в себя, помчался в сторону поместья Фантомхайв; он понимал, что ему не справиться в одиночку, кроме того, его очки были повреждены. Он мчался под высоким адреналином быстрее гепарда, рассталкивая смутные пятна перед глазами. Ему стало плевать на оставленные вещи около поезда — в приоритете была твоя жизнь. Сцепляя жемчужную нить зубов, хныкая от болезненных столкновений с неодушевлёнными предметами, он рвался вперёд, обещая себе вытащить тебя из лап опасности, даже если из-за частичной слепоты ему придётся попасть под колёса кареты. Он бежал по феноменальной памяти, с трудом огибая едва видимые препятствия. Клейтон чуть не врезался в экипаж, но испуганная лошадь, заржав, встала на дыбы, позволив ему проскользнуть. Запнувшись о камень, молодой человек содрал ткань на пиджаке; кто-то пытался помочь ему встать, но беспомощный эрудит, отталкиваясь всех и каждого, мчался к своей цели. Слабый дыхательный аппарат дал сбой. Перед тем, как встретиться с садовником Фантомхайва, он едва ли не потерял сознание. Панорама перед глазами мутнела, как под водой, напоенной мутагенными отходами. Финни взволнованно позвал хозяина, попутно пытаясь поставить на ноги ползущего мерлым червём молодого человека. — А потом она меня брос… Из при открытых дверей вышел Сиэль в сопровождении дворецкого, Агни и Сомы, который о чём-то бурно рассказывал своему другу. Увидев Клейтона в плачевном состоянии, принц ринулся на помощь товарищу. — К-Кадар! — простонал брюнет, периодически откашливаясь от воздуха, который скручивался спиралью в его лёгких. — Как… хорошо… что я встретил… тебя… (Твоё имя)… она в опасности… Сознание заволокла густая тьма. Услышав родное имя, Сома забыл обо всех своих обидах, и, накинувшись на Сиэля, начал умолять того со слезами на глазах: — Пожалуйста, скажи, что твой кхансама сможет найти её! Сиэль, не оставляй меня! Фантомхайв, чьё сердце треснуло от корки льда, отдал приказ Себастьяну найти тебя. Они направились в церковь, где ты, чуть не оглохнув от бешеного сердцебиения, спряталась от погони. Громилы оставили тебя уже на полпути, но тебе требовалась полная безопасность. — Хааах… кому я так понадобилась? Уф… всё болит… Поглаживая ноющие рёбра, ты начала медленно обхаживать помещение. Церковь, облицованная палисандром, была абсолютно пуста — на тебя смотрели лишь печальные лики святых, на которых будто было выгравировано: «Пожалуйста, уходи отсюда». Несмотря на тематику места, оно почему-то заледенило кровь, обращая её в жидкий иней. Даже на улице ты чувствовала себя гораздо спокойнее, чем в светлом помещении, в котором словно затаилось зло в обличие агнеца. «Ах… плевать на всё это. Лишь бы с Клейтоном ничего не случилось. Пусть уезжает, пусть!», — молилась ты, надеясь, что в святилище твои мантры обретут ещё большую силу. На скамьях лежали евангелии и апракосы. Под одной из древесин запрятался апокриф, как насмешка над церковью. Кругом была тишина, как в Некрополе. Ты была одна, но шагала как можно тише, словно предчувствуя шестым чувством, что здесь кто-то есть. Скрипнул пол, и ты испуганно дёрнулась. Тело словно пережило клиническую смерть. От сердца отлегло, когда ты поняла, что это ты создала шум. — Слава Богу… — О, не тебе упомянать Бога, грязная испанка. Этот голос навлёк парализующий эффект. Ты обернулась, увидев, как из-под алтаря выросла фигура Джеральда, держащая обагряный нож. Твои остекленевшие глаза опустились на то место, где начала виднеться макушка мёртвого священника. — Ты… Ты монстр! — дрожа всем телом, закричала ты; ноги подкосились от страха, сделавшись ватными, и ты обессиленно рухнула на пол, словно в тебя ввели транквилизатор. — Это ты сделала меня таким! — взревел он, и его крик разошёлся пещерным эхом, хлестнув тебя несколько раз апайкой. — Я копил деньги на то, чтобы эти уроды загнали тебя сюда, я пошёл на преступление ради тебя, разбежавшиеся глупцы наверняка уже доложили обо всём полиции и скоро меня убьют. Но прежде, — он спустился с пьедестала, — я заберу тебя с собой, любовь моя. Страх сковал твои конечности. Ты пыталась встать, но тебя будто пригвоздил суровый взгляд Горгоны. Внутренняя кутерьма уничтожала любые ростки и проблески надежды. Ты ощущала хладное дыхание смерти на загривке, которая пророчила утробным рыком чудовищный эпилог. — Впрочем, мы ведь могли бы сбежать… — одумался он елейным тоном, и по странной перемене его настроения ты поняла, что он лишился рассудка. — Да, точно! Сбежим вместе, (Твоё имя)! В одно мгновение он оказался настолько близко, что его горячее дыхание обожгло мочку твоего уха. Все органы разом начали совершать эквилибристику. К горлу подступила сильнейшая тошнота. Язык прилип к нёбу, но ты смогла выдавить, давясь ненавистью и неудержимым страхом: «Я лучше сдохну, чем пойду с тобой!». Твой категоричный ответ окончательно расставил все точки в данной конъюнктуре. Зрачки Джеральда запылали адским пламенем, и, схватив тебя за волосы, он поволок кричащую тебя к пьедесталу. Ты мотала ногами из стороны в сторону, как тряпичная кукла, пока он не пригвоздил тебя к столбу. Ударившись затылком, ты частично потеряла нить происходящего. Когда помутнение начало постепенно отпускать тебя, ты увидела на своём теле толстую вервь. Под ногами покоилась сухая трава. Туловище по инерции попыталось вырваться, но ловушка туже стягивала плоть, вызывая раздражение. — Тогда сгори, — шептал в бреду Джеральд. Ты увидела в его глазах пламя, и почувствовала, как оно начало поглощать до треска твои кости. Твой рот искривился в немом крике. — Сгори, ведьма, которая испоганила мою жизнь! Двери церкви резко распахнулись, впустив Себастьяна и Сому. «Он нашёл меня!», — на лице непроизвольно появилась слабая улыбка. Вы соединились, подобно фуллеренам, и от его вида, вопреки всему, в тебе расцвёл солнцеворот. Душевное предзимье кануло в пучине оттепели. Но время счастья было недолгим — Джеральд успел подбросить спичку в траву, которую тут же заживо съело оранжевое пламя. Ощутив жар в ногах, ты завопила подстреленным зверем, дёргаясь пойманным угрём. Инквизиционная пытка заставила разглядеть за несколько секунд фрагменты прошлого: того, которое хотелось похоронить в руинах, и того, которое хотелось отпечатать в сердце. Вытатуированные в груди воспоминания о Соме и Клейтоне заставили всё сжаться. «Это Биг Бен», — поучительно рассказывал эрудит, когда он провожал тебя вечером к экипажу принца. В этот момент ты подумала, что его лицо, освещённое праселеной, походило на икону. «Смотри, вон там мы будем качаться!», — задорно крикнул Кадар, навязчивой утаскивая тебя в центр детской площадки, на карусель, после которой у тебя кружилась голова. В этот момент ты подумала, что, когда он улыбается, ему взаимностью отвечает весь мир — даже угрюмая ты, которой хотелось спрятать его ценный дар в казнохранилище. А лучше — в ризнице, поскольку его эмоции олицетворяли лишь сверхъестественный свет. В одно мгновение тебе стало невыносимо страшно потерять любые упоминания о них, видя лишь безликую черноту, в которой утонула твоя почившая мать. Слёзы хлынули градом, и ты наивно понадеялась, что каким-то сказочным образом их будет достаточно, чтобы потушить голодный огонь. — Нет! — закричал Сома, ринувшись в твою сторону. Джеральд вознамерился встать на его пути, но Себастьян, точно падший ангел, в два счёта преградил ему путь, сделав надрез на животе мужчины столовым серебром. Тело нападающего, истекая вязкой кровью, пало на пол. Казалось, будто ты находишься в эпицентре пеплумного эпоса; язычки пламени пытались настойчиво укусить тебя, но на момент, когда они обожгли ступни, Сома успел залить назревающий пожар освещённой водой. Твой силуэт, издающий душераздирающие вопли, скрылся за завесой дыма. Кадар истерично дёргал верёвку, пока та не ослабла, выпустив тебя из своих силков. Твоё ослабленное тело обхватили чужие руки. — (Твоё имя)! — слёзно прокричал принц, прижав тебя к сердцу, как родная мать. В этот момент ты подумала, что предписания кулона ничего не значат для тебя. Подобно Эсмеральде, которая отдала всё, чтобы стать любовницей Феба, ты была готова отказаться от всех суеверий, чтобы никогда не отпускать индийца, в чьих объятиях ты утопала, как в мягкой кудели. — Почему ты ушла от меня?! Он отстранился от тебя, испытующе глядя в глаза. В них ты увидела многочисленные страдания, несравнимую боль и глубокую обиду. Тебе стало стыдно за свою эгоистичность, за то, что твоя храбрость не была такой крепкой, как булатный клинок. На странице твоей жизни должен был появиться мрачный фронтиспис, описывающий, насколько тяжким будет путь с тобой. Но даже если бы у тебя была собственная обложка, Сома не обратил бы на неё внимание. От осознания того, что ты не достойна такого человека, ты ощутила, как самообладание крошится, как старинные изразцы. — Я… я… Ты часто всхлипывала, пытаясь урегулировать сбитое дыхание, пока не заметила, как с вершины колонны, увитой узорами с херувимами, спрыгнул ещё один подчинённый Джеральда. Время потекло, как в замедленной съёмке; ты оттолкнула Кадара и, вытащив кортик, привезённый из Испании, попыталась оборониться от атакующего. Его лезвие, блеснувшее свинцово-серым, вошло с чавканьем в твой бок, в то время как ты успела перерезать чужое горло. Тебе в лицо хлынул кровавый фонтан, и ты, корчась от режущей боли, упала следом за трупом. Сома, отойдя от оцепенения, начал с ужасом укачивать твоё раненное тело. — (Твоё имя)! Его руки ощущались, как пушистый фетр, в который хотелось завернуться во время стужи. Ты жалела о том, что занималась аггравацией своей душевной болезни. Жалела о том, что лелеяла ангедонию по настоянию матери. Перед глазами плыли различные парейдолии, и среди них ты пыталась зацепиться за лицо Сомы. Нестерпимая боль, заставляющая коченеть мышцы, рисует в воображении твой кенотаф, где никто не найдёт твои останки, но будет помнить о тебе по надгробию. Горячие слёзы, одна за другой, начали постепенно согревать остывающее тело. — Не оставляй меня! Едва различимый голос Сомы пытался разбудить твой засыпающий разум, но тому было слишком сложно разлепить вежды. Ты протянула дрожащую и окроплённую руку к его щеке, и Кадар отзывчиво перехватил её, сжимая так сильно, что послышался слабый хруст фаланг. Ты всё думала о том, какую бы придумать аффирмацию, чтобы он запомнил тебя и больше не злился. А затем просто расслабленно улыбнулась белыми губами, чтобы он запомнил тебя такой радостной, ведь словам авгура вроде тебя нельзя было доверять. — Прости… что не смог… полюбить тебя так… как ты… заслуживаешь этого… То были последние слова Джеральда, его искреннее раскаяние на смертном одре, его последнее дыхание, после которого ты поняла, что он, возможно, не такой ужасный человек. Ведь ты тоже сошла с ума от страха, покинув безопасное место, где были твои близкие. «Я всего лишь…хотела, чтобы никто не пострадал из-за меня…», — от этой мысли потекли прощальные слёзы, и твоя голова, покоящаяся в руке Сомы, повисла тяжёлым грузом. В вязкой темноте ты слышала его родной голос. Светлая, уютная комната. За окном просыпалось лучистое небо, которое принесли за собой поющие птицы, обнюхивающие разноцветные ампели. Это место было похоже на Элизиум, пока твоё обоняние не почуяло острый запах медикаментов. Тело начало постепенно возвращать утраченную силу, предлагая размять конечности; ты пошевелила ладонью, раздвинув пальцы, между которыми затесались знакомые лица, вызвавшие поток неги. — (Твоё имя)! — Мисс (Твоё имя)! Два индуса набросились на тебя с разных сторон, сжимая в крепких объятиях. Несмотря на чахлость, напоминающую анемию, твоим устам хватило сил, чтобы растянуться. Краем глаза ты заметила, как на стуле застенчиво сидел Клейтон, не решаясь вступить в ваши жаркие приветствия. «Он жив! Хвала богам!», — тут же пронеслось в сознании, которое мгновенно сбросило громоздкую чешую депрессии, налившись великим ободрением. Пытаясь выдержать натиск с обеих сторон, ты неотрывно смотрела на него, ощущая прилив вдохновения. Ты подумала, что его просветлённый образ следует запрятать в филактерии — Клейтон так редко улыбался и смотрел в твои глаза, не заливаясь маковой краской. Вы оба будто вели ментальный диалог, пока Сома и Агни бормотали пситтацизмы на грани эмоций. — Зачем ты ушла, (Твоё имя)?! Первый же вопрос Сомы сбил тебя с толку. Но ты понимала, что ходить кругами, плетя очередную паутину лжи, крайне глупо. Это не те люди, которым хочется врать. Собравшись с духом, ты пропищала: — Я не хотела, чтобы вы пострадали из-за того человека. Я думала, что мой уход обезопасит вас… Сома задумчиво покачал головой, а после, не делая бередить зарубцевавшиеся раны, весело перевёл тему: — А я уже подумал, что ты собралась уйти от меня к Клейтону. — Ч-что?! — эрудит, услышав своё имя, пристыженно подпрыгнул, едва не уронив очки. — Кадар, ты в своём уме?! Ты не сдержала смешок, наблюдая за их супрей. Агни присоединился к тебе, с умилением наблюдая за данным фарсом, будто сцепились два суриката. К тебе закрался лишь один вопрос, посвящённый амбивалентной личности Клейтона: — Почему ты не уехал в Уэстонский колледж? Брюнет внезапно проглотил язык. Даже перед тобой ему было стыдно признать, что он, как аристократ, подобен патине на меди: его чистокровность была осквернена признанным влечением к твоей личности. Он не смог запрятать её глубже, не смог даже слегка обрезать стебли, не касаясь корней, которые всё равно вгрызутся в асфальт и зацветут, как под куполом светлицы. Он наконец-то твёрдо сказал себе, что нива зажелтеет только тогда, когда ты согласишься с его условиями. — Я вернусь туда с опозданием, поскольку мне… хотелось бы убедиться в твоей сохранности. — Ты что, не доверяешь нам с Агни? — с шутливым гневом вступился Сома, на что Клейтон нервно дёрнул бровями. — И я… х-хотел бы кое-что спросить… Ты будешь ждать меня, наплевав на этикет и прочие моральные устои? Он объявил и о своём личном решении, подобно глашатаю, и это повергло тебя в пучину хаоса; мысли переживали смятение. Ощущение такое, будто тебя напоили волшебным экстрактом, успокоились бальзамом ласки, укачали в колыбели магии, где невозможное обращается в явь. Клейтон смущённо смотрел в твои глаза, с нетерпением ожидая ответ. — Конечно, она подождёт тебя в Индии. — К-Кадар! Не лезь в наш разговор! Атмосфера романтизма, балансирующая на тонком проводе, рухнула благодаря Соме, вновь обратив всё в комичность. Оглаживая раненный участок, в какой-то степени ты была благодарна принцу за это; теперь, когда первичные планы рухнули карточным домом, тебе предстояло выиграть больше времени у Хроноса, чтобы сделать свой выбор. Одно ты знала точно: ты была счастлива от того, что эти двое существовали в твоей жизни. Не обращая внимания на их конфликт, ты в очередной раз посмотрела на небосвод, держась за кулон, но ныне ты видела среди облаков лик довольной матери, которая доверила тебя двум юношам. В груди разлилось эйфорическое тепло.