Грешник

      Метель бушевала в Париже. Судья Клод Фролло стоял в колокольне Собора Парижской Богоматери, смотрел на орущий кулек, которому он дал имя «Квазимодо», и задыхался от душевных мук, которые причиняла ему его разбуженная совесть.       В тот день, когда он, под давлением архидьякона, принял на воспитание Квазимодо и отослал его на колокольню Собора, он собирался вернуться во Дворец Правосудия, чтобы закончить с остальными цыганами, которых поймали его солдаты при попытке войти в Париж.       Ехал он в полной задумчивости, размышляя о том, что же ему теперь делать с этим, совершенно ему не нужным, да к тому же еще и крайне уродливым младенцем.       — Ты — убийца, судья! — еле разборчиво прошелестел ему ветер.       Клод остановил коня и оглянулся. На улице никого не было. «Послышалось…», — решил он и тронул лошадиные бока каблуками, чтобы продолжить путь.       — Клод Фролло, ты — убийца! — невнятный шелест раздался над самым его ухом. Клод вздрогнул.       — Кто здесь? Покажись мне, трусливая собака! — закричал он.       — УБИЙЦА! — рявкнуло над ухом, и Клода вынесло из седла. От удара о землю из него вышибло дух, и он пытался урвать хотя бы глоток воздуха, когда над ним возникло это лицо, женское лицо, очень красивое. В глаза Клода смотрела самая странная пара глаз, которые он до сих пор видел у человека. Зеленые, с вертикальными зрачками, полыхающие такой злобой, что судью пробрало до костей.       — Ведьма! — выдохнул он.       — Угадал! — она обнажила клыки в чудовищной улыбке, и у Клода в глазах все померкло.       Клод стоял в столбе света, а окружала его тьма.       — Ты ведь не раскаиваешься в убийстве той женщины, не так ли? — он понял, почему ее фразы насчет убийцы были невнятны: она разговаривала по-французски с диким акцентом.       Клод высокомерно ответил теми же словами, какие он говорил архидьякону:       — Это была всего лишь цыганка. Она бежала, я преследовал. Это был несчастный случай.       — А то, что ты потом хотел утопить ее несчастного спиногрыза в колодце — тоже несчастный случай? Слушай, ты просто бог отговорок!       — Да как ты смеешь! — Фролло задыхался от гнева. Он попытался вырваться из круга, но не смог даже пошевелить пальцем.       Она выступила из тьмы, и он смог ее разглядеть. Высокая, стройная, с густыми русыми волосами. И зеленые глаза с вертикальным зрачком.       — Не захвати ты меня врасплох, горела бы ты уже на костре, исчадие ада!       — Как интересно ты поставил вопрос. Ты убил женщину и чуть не убил ее чадо, а гореть на костре почему-то должна я. Хорошенькое у вас тут правосудие, — ухмыльнулась она. — Но сейчас ты находишься не у себя на суде, а у меня. Я наблюдала за тобой, Клод Фролло, и ты меня очень разозлил. Своим высокомерием, своей гордыней, беспринципностью, жестокостью, а еще ты — лживый сукин сын. Думаю, что мое проклятье немножко улучшит ситуацию, хоть и сильно осложнит тебе жизнь. Но ты целиком и полностью это заслужил. Живи теперь с этим.       Перед глазами Фролло возникла вспышка, и он потерял сознание. Очнулся он там же, где упал с коня. Верный Хемах* стоял рядом и с фырканьем обнюхивал его лицо.       Поначалу Клод не чувствовал ничего. А потом на него нахлынули воспоминания, лица тех, кого он поймал и замучил, отдельно лицо той цыганки, которую он так неосторожно оттолкнул от себя, вырывая у нее из рук сверток. И к нему стало приходить осознание чудовищности того, что он совершил, как всего вместе, так и каждого случая по отдельности. И муки его совести были настолько сильны, что он ощущал физическую боль и задыхался от нее. Он вскочил в седло и помчался к Собору Парижской Богоматери. Почему именно туда, толком он себе объяснить не мог.       И сейчас он стоял возле Квазимодо, смотрел на него и умирал от душевной боли. «Чудовищно… Это все просто чудовищно, я — чудовище! Господи, ведьма была права, я заслужил. Но жить с этим я не хочу!» — его страдания были так велики, что он решил покончить с этим. Он выбежал из башни и вскочил на балюстраду, намереваясь кинуться вниз.       Его отшвырнуло назад, подальше от балюстрады и приложило о камни Собора, что опять вышибло из него дух. Перед ним присела на корточки та самая ведьма.       — Может, ты уже перестанешь швырять меня как сломанную вещь, бесовское ты отродье?! — прохрипел Фролло.       — Глазам своим не верю! — ответствовала она. — Ты, такой гордый и волевой человек, смалодушничал и решил убить себя о мостовую?!       — Ты добилась, чего хотела! — Фролло прерывисто дышал. — Я испытываю невыносимые мучения, как ты того и желала. Такое чудовище, как я, не должно жить… Зачем ты остановила меня, что тебе от меня нужно?       Из башни раздался душераздирающий вопль Квазимодо.       — Ты забыл, что лишил его матери? — ведьма кивнула в сторону башни. — Напакостил — отвечай. Исправь то, что натворил.       — Я понял, — хрипло сказал Клод. — Я воспитаю его, как и обещал архидьякону.       — Да… А за твое малодушие я тебя все-таки накажу, — ее глаза горели, и она треснула Фролло по лбу. — Каждый месяц по два дня ты будешь мучиться от мигреней. И чтобы ты не считал себя непорочным и опять не впал в грех гордыни, вот тебе еще один подарок. Но его прелесть ты ощутишь чуточку позже, — она коснулась его паха, и он дернулся. Затем ощутил, как у него в голове все разорвалось, и он потерял сознание.       Очнувшись, судья с трудом добрался до своего дома и рухнул в постель. Его голова раскалывалась на части, звуки и запахи причиняли адские ощущения, его от всего этого выворачивало наизнанку. Фролло провалялся в таком состоянии два дня. И когда он после этого всего поглядел на себя в зеркало, то содрогнулся. Цвет его лица приобрел землистый оттенок, под глазами залегли глубокие тени, и оказалось, что у него еще и кровь пошла носом и запеклась на лице. Он застонал.       И в завершение его злоключений, его тело стало весьма остро реагировать на проходящих мимо девушек и женщин. Судья ощущал к ним невыносимую тягу. В его мозгу проносились очень четкие образы, что бы он с ними сделал, и это были отнюдь не пытки. Наоборот, он вожделел их так сильно, что определенная часть его тела восставала и каменела. Судья сходил с ума от желания и с ужасом думал, что долго он так не протянет.