Вспомни, а лучше забудь

Судьба может благоволить месяцами, но потом за везение приходится расплачиваться его противоположностью. На тебя выливается столько дерьма, что ты захлебываешься в нем. И как бы ты ни старался выплыть, оно забивается в глотку и тянет тебя ко дну. Нападавшие были чертовски хороши и стремительно окружали усеченный состав их и без того скромной по своей численности команды. Тандем американца и русского отдувался за их международное трио, унизительным образом проигрывая битву. Наполеон прекрасно понимал, что они с Ильей все еще были живы лишь потому, что так от них больше пользы. Конечно, они обладали информацией. А значит, их головы не должны были быть отделены от тел до тех пор, пока из них не выжмут все необходимое. Память, данные, события, цифры — все это могло пригодиться тем тварям, которым каким-то невероятным образом удалось-таки застать агентов А.Н.К.Л. врасплох. Это была откровенная засада. Слишком безнадежная, чтобы продолжать трепыхаться. Но Илья все равно сражался как медведь, даже невзирая на отсутствие какого-либо оружия, вдохновляя своим примером. Соло тоже готов был еще побороться за свободу, но, к сожалению, он не имел и половины того физического преимущества, которым обладал его русский коллега. С Наполеоном разделались быстро, просто скрутив и уткнув носом в грязь, в процессе наступив ногой на горло, буквально, и лишив возможности героически сопротивляться, не нанося при этом самому себе серьезных повреждений, несовместимых с жизнью. Так он и валялся, давясь слюной и задыхаясь от тяжести чужого ботинка на своей шее, пока Илья продолжал валить врагов с бешеным ревом. Всего мгновение — новый слайд вдвигается в кадровое окно, отпечатываясь на сетчатке. И теперь Наполеон из своего незавидного горизонтального положения беспомощно наблюдает за тем, как Курякин дергается от резкой боли, когда кто-то все же решается прострелить ему ногу. Как он наконец заваливается на землю с безумным хрипом, когда в его шею прилетает дротик со снотворным. Глаза русского закатываются, наркотик утаскивает в темноту. И Соло отправляется следом, когда бесчувственная подошва стоящего на нем мудака со всей дури трахает его голову о бетон. Очухивается американец уже в камере. Мутным взглядом он обводит гаражное помещение, судя по всему, специально обустроенное для содержания заложников. Ублюдки, схватившие их, в количестве пяти человек жутко рябят, носясь из стороны в сторону за прутьями решетки, и громко переругиваются между собой. До забитого ватным вакуумом слуха Наполеона доносятся матерные крики, дающие понять, что Курякин сумел нанести противнику значительный урон, не обещающий обернуться для него самого ничем хорошим. Сам Илья обнаружился в соседней клетушке. Он тоже уже пришел в себя, и теперь сидел в углу, недовольно разглядывая свою простреленную ногу. Его хмурый, пронзительный взгляд настолько впечатлял, что Наполеон даже бы не удивился, затянись рана сама собой от такого напора. Суровый медведь не мог поверить, что так глупо выбыл из строя. Их бесцеремоннейшим образом поимели, и теперь оставалось лишь дожидаться предводителя этой своры, заинтересованного в их подранных шкурах. Что ж, ситуация на грани катастрофы, не вселяющая оптимизма. Есть ли у них теперь вообще хоть какой-то шанс выбраться живыми? — Я понимаю, что тебя это бесит. Только что ты, блядь, предлагаешь? Я бы и сам их с удовольствием пристрелил как собак. Но ты знаешь приказ, — рявкнул один из головорезов, пихнув в целях успокоения своего самого буйного и активно жаждущего восстановления справедливости напарника. — Приказ, бля. Ну, а хули так вышло вообще? Какого хрена они столько наших порешили, а теперь сидят такие довольные? И ты готов это так оставить? — не унимался дерганный, нарываясь на драку уже со своими. — Том, прекращай уже психовать. Тебя спросили, что ты можешь предложить. Либо давай что-нибудь по делу, либо заткни, наконец, варежку, — подключился грузный мужик, лицо которого рассекал длинный зигзагообразный шрам. Наполеон тихонько цокнул языком, услышав имя. Не то чтобы он рассчитывал, что их все-таки могут оставить в живых, но то, что ребята совсем уже не скрывались, угнетало еще сильнее. — Ну должны же мы хоть как-то отомстить! — взвыл Том, бессильно рухнув на хлипкий стул. Он уже смирился с непреклонностью приказа, но все равно жаждал крови. — Пустим по кругу, да и все. Время-то еще есть, — усмехнулся вдруг светловолосый, до этого предпочитавший хранить молчание. Кажется, его идея пришлась всем подонкам по вкусу, потому что Том даже перестал рваться, вскидывая руки в призывной мольбе сделать хоть что-нибудь. — Только давайте того, темного. А то этот высокий слишком дикий, ну его нахер. И так мороки хватает, — добавил похожий на нахохлившегося воробья, и все остальные согласно кивнули. До Наполеона не сразу дошло, что они имели в виду. Тем более, он не сразу допустил до своего сознания мысль, что речь шла о нем самом. Точнее, он до последнего отказывался в это верить, в немом ужасе наблюдая за тем, как отпирают дверь его камеры. — Слышь ты, курчавый, не рыпайся сильно. Может хоть что-то целое останется, — прогоготал тот, что со шрамом, и вцепившись Соло в волосы, швырнул его на пол, отдавая на растерзание стоящим рядом с решеткой мужчинам. Наполеон успел заметить, как дернулся Илья. Вскочил, наплевав на больную ногу, и со стоном рванулся, падая грудью плашмя на прутья, в тщетной попытке выбраться из клетки. Больше Курякин не попадал в его поле зрения. Честно говоря, ему было немного не до русского, когда кожа взорвалась от липкой боли после соприкосновения с острым лезвием. — Это чтобы ты понял, чем чревато сопротивление, — пояснил шрамированный, проводя ножом борозду от лопаток до самой поясницы. — Кончай свои игры, Вилли. Пора уже развлечься, — предвкушающе ухмыльнулся Том, пиная Соло под дых. Голова дернулась вверх, а после этого Наполеон ожидаемо уперся лбом в шершавую поверхность пола, когда на его затылок опустилась чья-то властная рука, надавливая со всей силы. Дальше было еще много других рук, то и дело слышались сальные шуточки в нескончаемом потоке нецензурной брани и низких стонов. Мозг отказывался воспринимать происходящее, желая списать это на галлюцинации кошмарного сна. Вот только холодный бетон под ногами, царапающий голые колени, когда с него стянули всю одежду, был чересчур, вызывающе реален. Совсем скоро на его коже проявятся синяки, Наполеон уверен в этом. Несколько дурацких, не слишком осознанных, скорее отчаянно инстинктивных попыток вырваться были пресечены целым водопадом ударов разной силы и точности. Периодически что-то хрустело внутри его тела в процессе избиения, но Соло понимал, что это ерунда по сравнению с тем, что еще его ждет. Он попытался облегчить свое состояние, свернувшись в клубок, прижав подбородок к груди, но это лишь помогло его мучителям поставить его в нужную позу. — Не, без смазки не пойдет. Очко нетронутое, порвем сразу, — чей-то ноготь чиркнул по невольно сжавшемуся кольцу мышц, пока чьи-то еще жестокие руки усиленно растягивали ягодицы. — Где-то вазелин вроде валялся. Эй, Джо, глянь в ящике, — приказал сосредоточенный бас, и несколько мгновений спустя холодная масса плюхнулась в расщелину, приводя за собой грубые пальцы, тут же вошедшие на несколько фаланг. — Ух, и тугая же дырка. Ну что, кто первый? — промурлыкал уже знакомый голос, который принадлежал, кажется, тому самому Вилли со шрамом. Хотя какая, впрочем, разница, когда остаются считанные секунды до того, как разверзнется бездна ада, стирая всякое человеческое достоинство. Наполеон находит в себе силы дернуться снова. Рассчитывать не на что, он слишком слаб и уже измучен, чтобы противостоять пяти здоровым мужикам, всерьез собравшимся его отыметь. Но он все равно не может просто смириться. Наверное, лучше сдохнуть, но такое счастье ему не светит. — Глядите какой борзый, все еще трепыхается, — ладонь со звонким хлопком опускается на одну из ягодиц, растирая. — Люблю, когда шлюха живенькая попадается. Ну что ребят, с почином? Новая, непривычная, чудовищная боль раздирает все существо Наполеона. В глазах застывают слезы, а из прокушенной им самим губы сочится кровь. Чей-то толстый член орудует в заднице, совершенно не обращая внимания на сопротивление неразработанных мышц. Протяжный скулеж вливается в уши свинцом, его собственный, как будто и без того он не находится уже на самом дне. Но как же больно, чертовски больно и противно. — Да еще и какой голосистый! — заливается смехом ебарь, увеличивая темп. Никакой пощады, только грязная похоть и новая боль, пока подонок не изливается в его нутро тугими теплыми струями садистского удовольствия. — Ох, хорош. Кто следующий? Следующий не заставил себя ждать. У них видимо, в самом деле, было не так уж много времени, чтобы успеть оторваться по полной. Или дело было все-таки в том, что эти ненасытные безжалостные сволочи растеряли все свое терпение, стоя рядышком и жадно наблюдая за первым заходом. Все последующее действо слилось для Наполеона в одну мутную невыносимую бесконечность боли и унижения. Он уже не мог различить, который по счету член впихивался в его разодранное нутро, буря и причиняя страдания. Он понятия не имел, сколько еще осталось, едва справляясь с застилающей взгляд соленой пеленой от отголосков мучений во всех конечностях. Соло ощущал себя резиновым болванчиком, которого зачем-то набивали густой раскаленной смолой. И не было ни конца, ни края этому бессмысленному занятию. Злобный гул в ушах, уже не слишком разборчивые реплики, злые прикосновения и чей-то хуй, таранящий задницу снова и снова. Хорошо, что сейчас у него не было сил даже на анализ того, что с ним творили. Он вообще не представлял, сколько еще выдержит, не потеряв сознание. Прошла еще пара бесконечностей, забивших его до отказа пластилиновым безразличием ко всему. И когда все прекратилось, он даже не смог толком почувствовать разницу. Просто от отсутствия небрежной поддержки мозолистых ладоней и несильного толчка Соло завалился на бок и пустым взглядом уставился в стену. — Знатная вышла ебля. Пора закругляться, — объявил кто-то, и теперь Наполеон уже точно не был в состоянии разобрать, кто. А после — очередной удар, на этот раз об стену, выключил его сознанию свет, погрузив наконец в спасительный, такой долгожданный мрак.