Вспомни, а лучше забудь

Даже когда не осталось сил и гребаное сердце от ужаса бьется так, что твоя грудная клетка вот-вот разорвется, ты все равно продолжаешь борьбу. Потому что ты больше не одинок. *** Тело последнего противника с глухим звуком приземляется на пол, и Илья сосредоточенно оглядывает разрушенный номер. Около десятка тел разной степени покалеченности украшают не только пол, но и всевозможную мебель. У многих неестественно вывернуты шеи, у кого-то кровавое месиво вместо лица. Сам Курякин тоже изрядно потрепан, но смотреться в зеркало, оценивая ущерб, нет времени — у него есть проблемы поважнее, чем синяки, кровоподтеки и трещины в костях. Столько трупов, а он до сих пор понятия не имеет, где искать Соло. Убийцы ворвались так внезапно и стремительно, что сначала Илье даже не пришло в голову задать вполне резонный вопрос: что они здесь вообще забыли? А потом он вошел в раж и уже точно не мог думать ни о чем постороннем, концентрируясь на собственных движениях и перемещениях десятка окруживших его потенциальных самоубийц. Без сомнений, они были как-то связаны с исчезновением Наполеона, а значит уже подписали себе смертный приговор. Казнить, нельзя помиловать. Вот только он успел прикончить всех раньше, чем догадался оставить хоть кого-то в живых для допроса. Идиот. Он же обещал ему. Обещал. Сука! Входная дверь приоткрывается, и Курякин готов продолжить. Похоже, прибыло подкрепление. Он справится с любым количеством ублюдков, которые еще посмеют завалиться в этот номер. И на этот раз будет куда более предусмотрителен. Переломает все конечности, но одного точно не убьет, и будет медленно вытягивать всю необходимую информацию. В злобном предвкушении Илья согнул ноги в коленях для рывка, но тут же озадаченно отклонился назад, выпрямляясь. На пороге возник Наполеон собственной персоной. На нем была какая-то отвратительная куртка, застегнутая до ворота, а на лице сосредоточенность убийцы, которая тут же сменилась искренним облегчением, едва он столкнулся взглядом с Ильей. Они оба молчали, пока Соло медленным шагом преодолевал расстояние до центра номера, внимательно рассматривая мертвецов. Он подошел к одному из них, и в его глазах вспыхнул очень недобрый огонек, когда он разглядел лицо. — А я только собирался идти искать этого лжебармена, — он пихнул ногой труп в подбородок, отворачивая от себя, словно ему было до тошноты неприятно даже смотреть. — Я рад, что с тобой все в порядке, большевик. — Ты… — наконец отмер Илья, еле сдерживая желание броситься заключать несносного американца в объятья. — Ты сам-то как? Что это за тряпье на тебе? — Одолжил у нашего старого знакомого, — после некоторый паузы произнес Соло, и потянул язычок молнии вниз, являя взгляду Курякина чудовищное зрелище своего истерзанного торса. — Он мертв? — в случае отрицательного ответа, Илья готов был сию же секунду сорваться с места и прокрутить через мясорубку того, кто сотворил такое с его американцем. Он дал слово, что разберется с этой мразью сам, а теперь на прекрасном теле Соло будет еще больше шрамов из-за его оплошности. Он должен был прикончить эту гадюку давным-давно, вытащить из-под земли, но снова облажался. — Да. — Я бы убил его снова. Сначала раздробил бы кости в крошку, а затем вытаскивал бы их пинцетом, скармливая ему же. Я бы убивал его еще тысячу раз кучей разных способов. — Не горячись, Илья. Ты и так достаточно кровожадно разделался с этими бедолагами, — Соло подходит ближе, и Илья затыкается, пристально наблюдая за тем, как рука американца медленно тянется к его щеке. — Но тебе тоже досталось. Наполеон ласково оглаживает его скулу, и там, судя по боли, скоро набухнет огромный синяк, но Курякину как никогда наплевать на боль и свой внешний вид. Он перехватывает руку Соло, притягивая к себе ближе и судорожно сглатывает. — Этот выродок… Он… Он ничего больше не успел сделать? — Ничего. Мне хватило сил с ним справиться. — Прости. Я не сдержал обещание, — Илья шепчет слова раскаяния и никак не может перестать удивляться, что американец еще не отдернул свою руку, а стоит так близко, касаясь, и смотрит упрямо в глаза без всякого прежнего опасения или ожидаемого осуждения. — Все не так уж плохо в итоге. Наконец-то я могу отбросить многие свои страхи. Главное, что все закончилось, — произносит Наполеон с каким-то успокаивающим убеждением. Словно это Курякин здесь главный пострадавший. И в глазах чистейшее понимание, от которого какое-то невнятное чувство растет и теплится в груди. — А сейчас нам обоим не помешает принять душ, привести себя в порядок, а потом доложить обо всем Уэйверли. Курякину чудятся давно забытые подначивающие нотки в родном голосе. Он совсем чокнулся, если готов поверить, что ему только что незатейливо предложили принять душ вместе? Но дальше Соло делает нечто еще более невероятное, и все мысли разбегаются прочь. Он так и не шевелится, пораженно наблюдая за тем, как вторая рука американца опускается ему на грудь, пока первая плавно проскальзывает от щеки на затылок под его собственной ладонью. Соло приподнимается на носках, и его лицо становится ближе, еще ближе… как на разрозненных кадрах пленки заклинившего проектора. Его губы с присущей ему кажется в другой жизни уверенностью накрывают губы Ильи и настойчиво, вдумчиво целуют. Пауза затянулась. И вот Курякина все-таки срывает. Он отвечает на этот поцелуй со всей неистовостью, на которую способен, пытаясь нагнать упущенное. Компенсировать свою заминку. Илья стискивает Наполеона в объятьях и прижимает к себе так сильно, что даже странно, как у него не трещат ребра. Они сплетаются, срастаются в этом объятии и поцелуе, и все тревоги вместе с мертвыми телами по всему номеру отходят на второй план. Это все совершенно не важно по сравнению с тем, что Илья чувствует себя так, будто наконец-то вернулся домой. *** — Как вы знаете, я не большой любитель провалов операций, особенно когда подобное случается в некоторой степени из-за моего недостаточного вмешательства. Вынужден признать, что я в самом деле на этот раз проявил недопустимую для руководителя некомпетентность. С момента вашего первого вынужденного совместного задания репутация группы успела приобрести международную огласку, и агентами АНКЛ заинтересовались личности криминального мира, для которых, я надеялся, вы будете оставаться в тени как можно дольше, — Уэйверли сделал многозначительную паузу и, несмотря на серьезный тон, как обычно натянул вежливую британскую улыбку. Хотя сейчас она и смотрелась довольно уместно, отражая своеобразную иронию ситуации. — И кто же это? — сосредоточенно выплюнул скрестивший на груди руки Илья, окидывая начальника презрительным взглядом. Остальные члены группы, также присутствующие в комнате, вскинули головы в ожидании ответа. — Не хотелось бы наступать вам на больную мозоль, Курякин, но вынужден затронуть ту самую фатальную миссию, которая привела к значительному ухудшению состояния здоровья Мистера Соло, — с особым пониманием отметив усилившееся в комнате напряжение, Уэйверли все же решился продолжить. Несмотря на то, что ему определенно не понравилось откровенное несоблюдение субординации в виде сжатых, готовых к драке кулаков русского агента вкупе со взглядом линчевателя. Но он благородно закрыл на это глаза, не собираясь усугублять и без того неоднозначную атмосферу в своей самой результативной группе. — Я недооценил масштаб угрозы и степень осведомленности противника о вашем прошлом, что привело к срыву всей операции. Содержимое ваших черепных коробок, информация, к которой вы, как специальные агенты, имеете прямой доступ, оказалась в представлении некоторых преступников международного уровня сопоставима по ценности с проектом создания ядерной бомбы. Некоторые дельцы проявляют чрезвычайно назойливый интерес к выходцу из Советского союза, свободно перемещающемуся по территории стран, имеющих неоспоримое влияние на мировой политической арене. Не могу сказать точно, какие именно цели преследовали люди, устроившие недавнее вторжение и попытку захвата, — впрочем, неудачную, что не может не радовать, — но наводку они определенно получили от нашего ранее выжившего объекта, Мистера Уильяма Райдера. — Но он мертв, — внезапно вступает Габи, с беспокойством поглядывая на своих коллег. — А люди, из-за которых изначально заварилась вся эта каша, все еще живы и на свободе. — Верно подмечено, Мисс Теллер. Боюсь, что угроза все равно сохраняется. Всегда найдется тот, кто захочет урвать такой лакомый кусочек, как действующий агент КГБ, сотрудничающий с международной сетью по наблюдению, контролю и ликвидации угроз международного уровня. Впрочем, у каждого из нас за спиной свое прошлое и свои враги, которые рано или поздно снова могут возникнуть на горизонте и даже предпринять попытку свершить возмездие. Будем откровенны, никто из вас не стоял бы сейчас в этой комнате, если бы не представлял собой нечто выдающееся. Это более чем очевидно, — подчеркнул Уэйверли, обводя внимательным взглядом своих подопечных. Его внушительная речь не вызывала пока излишних комментариев, поэтому британец счел выбранный курс верным. — Каждый из вас достаточно умен, чтобы понимать, что от такого прошлого нигде не спрятаться. А теперь у вас есть возможность противостоять ему сообща, разве не так? Этот риторический вопрос не требовал ответа, но Уэйверли все равно еще раз оглядел своих агентов, убеждаясь, что невзирая на любые внутренние противоречия, они так или иначе согласны с его словами. *** Тяжесть чужого тела давит, наваливается, и возле уха теплые губы, и сбившееся дыхание. В него плавно входит чужой член, и Соло лишь шире разводит ноги. Чужие пальцы дарят прикосновения, от которых не хочется кричать от боли — наоборот, хочется стонать от удовольствия, прижимаясь сильнее. Илья уже на грани, Наполеон чувствует это, да он и сам не против сорваться в оргазм. Это все просто слишком — он захлебывается и задыхается от возбуждения, вот-вот готовый взорваться и разлететься на части. — Сейчас… — шепчут его собственные непослушные губы, и Илье не нужно повторять дважды. Они проваливаются в наслаждение вместе, не размыкая стискивающего объятия, пока не сходит самая мощная волна дрожи экстаза. Соло не открывает глаз, смакуя отголоски ощущений. Он слышит, как Курякин растягивается рядом — простынь шуршит, выдавая его движение, — и не может сдержать легкой счастливой улыбки. Все изменилось. И все вернулось, несмотря на то, через что пришлось пройти им обоим. Наполеон снова способен испытывать то самое надежное чувство спокойствия, которое раньше неотрывно ассоциировалось с этим невозможным русским медведем. На его живот опускается рука Ильи, медленно проезжаясь по коже и размазывая уже подсыхающую сперму. Грубые пальцы неожиданно чутко исследуют его тело, будто извиняясь за каждый шрам. Все следы уже давно выцвели, остались лишь белые тонкие полосы, слабо напоминающие о неприятных инцидентах. Достаточно времени прошло, чтобы прийти в себя: уверенно смотать этот болезненный кусок кинопленки их жизни и убрать подальше на пыльные задворки сознания. Но Илья все еще относится к нему, как к хрупкому сосуду, и наверняка корит себя за все — даже за то, что был не в силах предотвратить. Неизменно цельный большевик — такой, каким Наполеон имел неосторожность пропустить его в свое сердце. Какой-то необычный, слишком довольный вздох достигает внимательного слуха американца, побуждая наконец открыть глаза и выяснить, что стало причиной такой чрезвычайной реакции. — Что? — ворчливо интересует Соло, натыкаясь на голубые пронзительные глаза русского. А когда-то он и не смел мечтать, что такое с ним произойдет. Он явно не в своем уме, раз это все стало его реальностью. Вот что случается, когда человек забывает о чувстве самосохранения. Да и обо всем остальном. Буквально. — Ничего. Просто. Просто люблю, когда ты такой. — Какой? Затраханный? — за насмешливостью едва ли удается спрятать искреннее любопытство и даже неуютное смущение. — Растрепанный. И расслабленный. А то обычно к тебе не подступиться, слишком важный. А сейчас ты такой… Такой мой. Илья, говорящий такие вещи — просто что-то за гранью, и хочется свести все к шутке, но вместо этого Наполеон переходит на еще более серьезный тон, чем тот, что задал русский. Почему-то рядом с Курякиным больше не хочется прятаться за вежливой маской. Отгораживаться стеной форменного безразличия и насмешками. Теперь он уверенно может открыться полностью, не ощущая себя уязвимым, даже наоборот, рассчитывая на понимание и честный ответ. — Как ты думаешь, если бы не амнезия, мы вообще когда-нибудь оказались бы вот так вместе? Русский долго молчит, изучая лицо Наполеона сосредоточенным взглядом, а подушечки его пальцев не перестают ласкать изувеченную едва различимыми шрамами кожу, будто стараясь пробраться под нее и нащупать правильные слова. — Кто знает, ковбой, — выдыхает наконец Илья. — Думаю, рано или поздно мы все равно пришли бы к этому. — Знаешь, это было так странно, не помнить достоверно совсем ничего о своей жизни, но просто чувствовать. Крутить в руках головоломку, тщетно ища разгадку. А потом вспоминать себя по кусочкам, снова проживая каждый момент. И теперь, когда все встало на свои места, я сам замечаю, как сильно изменился. — Не ты один. Я тоже уже не совсем тот, что прежде. Разве это имеет хоть какое-то значение? — обеспокоенно спрашивает русский, не решаясь прерывать тактильный контакт, как будто без этого они вдруг вернутся к точке отсчета, когда еще не было совсем ничего и никто не собирался делать первый шаг. — Да, мы оба изменились. С этим не поспоришь. И это ничего не меняет для нас.  — Соло опускает руку на тыльную сторону ладони Ильи, проезжаясь вверх до сгиба локтя, и усмехается мысли о том, насколько естественными стали для них такие невинные, но оттого не менее интимные прикосновения. Да уж, прямолинейный русский, однажды признав за собой какое-либо чувство, отдавался ему полностью, не мучая себя излишними переживаниями о том, насколько чудовищно неправильной может быть связь между двумя мужчинами. — Просто я еще сам не до конца понял, кто я такой. Но знаю, что все эти скачки памяти превратили меня в нечто иное, непривычное для меня самого. Могу только догадываться, каково тебе. Остается радоваться, что, по крайней мере, все произошедшее не сломало меня. — Мне так жаль, что я все это допустил. Я так виноват. Я должен был сделать что-нибудь, чтобы избежать всей этой дряни. — Перестань, большевик. Тут некого винить, такое просто случается. Это жизнь. Уэйверли прав: прошлое всегда возвращается. — Он оглаживает большим пальцем щеку Ильи и смотрит прямо в глаза, не отрываясь и гипнотизируя. — Но знаешь, что? — Что? — завороженно переспрашивает Курякин, с затаенным опасением ожидая продолжения. — Помнишь, ты говорил, что с нами ничего плохого не произойдет? — Помню. И я ошибался. Не сдержал обещание. — Он пытается покаянно опустить голову, но Соло не дает ему этого сделать. Его цель — не очередной прилив вины на едва зажившие душевные раны. Нет, это вовсе не то, к чему он клонит. — Я просто хочу сказать, что сейчас я тебе верю. — Зрачки Ильи расширены от удивления, он явно не понимает, что Наполеон имеет в виду. — Конечно, с нами непременно случится еще очень много плохого. Это наша работа, наша суть. Но какие бы испытания ни подкинула нам жизнь, теперь я уверен, что вместе мы справимся с чем угодно. Соло тянется вперед, накрывая губы Курякина приглашающим поцелуем, и надежное объятие русского красноречивее любых слов подтверждает его и без того непоколебимую убежденность в своей правоте. На Илью можно рассчитывать. Ему можно довериться целиком и полностью. И Наполеон намерен вернуть эту любезность в любом случае. Плевать на любое дерьмо, в которое им еще только предстоит вляпаться. Плевать на то, как глубоко их затянет на дно. К черту все иллюзии, притворство и самообман. И туда же пусть катятся дурные воспоминания и ночные кошмары. Они просто наконец оставят прошлое в прошлом, стряхивая лишний груз со своих плеч. И они будут готовы в любой момент встретиться с ним лицом к лицу, отбросив унизительную беспомощность. Все произошедшее и грядущее существует лишь для того, чтобы сделать их самими собой и подтолкнуть ближе друг к другу, даже когда кажется, что ближе уже просто некуда. Если сходить с ума, то сходить с ума вместе. И вспоминать то, что лучше было бы навсегда забыть, можно только когда рядом есть тот, кто готов разделить с тобой самое сокровенное. И боль, и счастье, и страх, и вину. И такую опьяняющую влюбленность без остатка.