Вспомни, а лучше забудь

Жизнь — бешеная карусель, но случается и ей походить на размеренную шахматную партию. И вот тогда не вздумай пожадничать. Не будь идиотом, пожертвуй всем ради спасения короля. Наполеон чувствует, как кто-то стискивает его тело, — его насилуют, трогают множество рук, а Илья смотрит на это, не отрываясь. В его глазах — шок и ужас. Он рвется и кричит, наваливаясь на железные прутья. И Соло не может понять, что хуже: эти ощущения, разрывающие его на части, или этот отчаянный взгляд. Каждый хриплый вопль режет ножом. Уж лучше бы он отвернулся. Проклятый русский медведь. Наполеон и так пал ниже некуда. Он захлебывается грязью, его набивают ею, как дурью, со смешками относясь к его жалким попыткам сопротивляться. Он не смог справиться, постоять за себя. Где, вашу ж мать, его хваленная выдержка? Он так беззащитен. И еще одержим. Он дергается снова, даже не рассчитывая на успех, но все же хотя бы пытается. Он ведь еще не сдался окончательно. И вдруг — все исчезает. Соло вздрагивает и распахивает глаза, пытаясь успокоить свое тяжелое дыхание. Чужая рука, до этого вальяжно лежавшая на его поясе, соскальзывает вниз. Илья рядом начинает ворочаться и просыпаться, и его пальцы на автомате пытаются нащупать потерю. Наполеон прикусывает язык, глуша болезненный стон, и мягко сжимает ладонь русского, обозначая свое присутствие. Хватит уже будить его. Он и так с этими бессонными ночами скоро будет походить на высушенный скелет с огромными синяками под глазами. Да и сам американец уже не помнит, когда в последний раз нормально спал. Память, чертова память, вспорола ему кишки дряблой дрожью, и теперь от этого невозможно было спрятаться. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как он вспомнил самый пугающий кусок произошедшего. Давно пора было приходить в норму, но он по-прежнему ведет себя как жертва изнасилования с тяжелой психологической травмой. А самое отвратное, что он таковой и является. И где, спрашивается, наскрести мужества, чтобы перестать после каждого пробуждения ощущать себя как кусок дерьма? Наверное, было бы куда проще, если бы он не ждал каждую секунду удара извне. Страх — слишком позорное чувство для достойного агента, даже если он и обоснованный. Илья говорил, что найдет эту тварь. Наполеон не знает, делает ли русский хоть что-нибудь за его спиной, чтобы разобраться с этой проблемой, но не хочет задавать лишних вопросов. Они практически не разговаривают на эту тему, стараясь не тревожить образовавшийся между ними хрупкий мир. Островок иллюзорного спокойствия, когда рядом всегда можно почувствовать знакомое тепло. Просто есть то, что есть. Редкие нежные поцелуи, стискивающие отчаянные объятья, и вот это успокаивающее тепло чужой руки в его руке, или крепкая ладонь на пояснице, чутко оберегающая от ночных кошмаров. Пусть и безуспешно. Он возвращает руку Курякина на место, и тот, словно ощутив даже сквозь сон потребность Соло в поддержке, прижимает его сильнее, обвивая и утыкаясь носом куда-то в район шеи. Так и правда спокойнее. Безопаснее. Только уснуть все равно больше не удается. Во что он превратился? Совершенно размяк. Наверное, только постоянное присутствие Ильи хоть немного возвращает былое бесстрашие. Хочется наконец-то что-нибудь сделать, и внутри все зудит от беспокойной темной энергии. Наполеон решает, что дергать в очередной раз Курякина — так себе вариант. Но ему совершенно необходимо куда-то пойти, обязательно надо чем-то занять себя, иначе он окончательно сойдет с ума. Соло осторожно выбирается из постели, прилагая все усилия, чтобы не потревожить русского. Каким-то чудом у него это получается, и примятая подушка коварно заменяет его законное место в чужих объятьях. Ничего, это временно. Он всего лишь проветрит голову и вернется. Только спустится в бар отеля и опрокинет пару стаканов чего-нибудь покрепче, чтобы прийти в себя. Даже пиджак надевать не станет, вряд ли в такой поздний час найдется хоть кто-то, кого сможет смутить его не до конца прилизанный вид. И все же как сильно он изменился за последнее время. Раньше одна мысль о том, чтобы шляться вне номера в одной рубашке, показалась бы ему кощунственной, а теперь было откровенно наплевать. В баре играет тихая, ни к чему не обязывающая музыка, и людей совсем мало, как и ожидалось. Наполеон сразу же направляется к барной стойке и заказывает двойной виски. — Бессонная ночь? — с нахальной улыбкой интересуется бармен, пока возится с напитком, явно на что-то намекая, но Соло не настроен на разговоры. Он даже не утруждается натянуть на лицо дружелюбную улыбку как прежде. Залпом прикончив первый стакан, он одним жестом дает понять, что не собирается на этом останавливаться. Может, надраться — не лучший выход в его ситуации. Да и вообще довольно недальновидно и даже беспечно творить подобное, учитывая его род деятельности и вполне серьезную угрозу, все еще незримо нависающую над ним и Курякиным. Но ведь именно это постоянное напряженное ожидание и привело его среди ночи в бар. Соло решает, что не стоит развивать паранойю и отказываться от эффективного способа отрубиться без гнетущих сновидений. Очередной щедрый глоток — и сонливость накатывает обморочной волной. Твою ж… Наполеон успевает перевести мутный взгляд на бармена и заметить его всепонимающую, ехидную улыбку, прежде чем обессиленно рухнуть прямо на злосчастную барную стойку. — Просыпайся, спящая красавица! — надрывно ласковый тон сопровождается безжалостными ударами по лицу, и голову Соло резко мотает из стороны в сторону. Пробуждение не из приятных, и он до последнего пытается цепляться за спасительную мысль, что это всего лишь очередной паршивый сон, игнорируя хлесткие пощечины. Но нет. Тряска продолжается, вынуждая вынырнуть на поверхность сознания и разлепить веки, чтобы обнаружить перед собой то самое уродливое лицо со шрамом из самых ужасных ночных кошмаров. — Доброе утро, ненаглядная! — скалится Вилли, прекращая наконец бить его по щекам. — Ты не представляешь, как чертовски я рад нашей встрече. Ну что, сучка, успела соскучиться по мне? Жаль, если нет. Я вот по тебе пиздец как скучал! Наполеон отупело разглядывает свое чересчур реальное видение, которое активно кроет его женскими эпитетами, и пытается оценить бедственность своего положения. Эта мразь все же сумела до него добраться, и это, к сожалению, не сон. Страх даже не успевает толком завладеть им, с трудом пробиваясь через головную боль от щедрой порции снотворного. Более того, его вдруг накрывает абсурдным облегчением, что самое страшное все-таки произошло и нечего больше ждать и бояться. Идиотское щебетание Вилли помогает мыслям удержаться на плаву, и Соло обстоятельно анализирует ситуацию. Он на кровати в роскошном номере отеля, похоже того самого, в котором они остановились. Значит, его тело просто перетащили сюда из бара. И значит, Илья определенно где-то рядом, жаль только он крепко спит, не имея ни малейшего понятия о том, что Наполеон ушел. Как же глупо было вот так сваливать без предупреждения. Ладно, сейчас не время для самобичевания. Слабая попытка пошевелиться дает представление о том, что руки скованы наручниками, кажется, цепью проходящими через изголовье кровати. Он все еще одет, что не может не радовать, а его мизинец левой руки по-прежнему опоясывает неизменное кольцо-печатка. В душу закрадывается робкая надежда. Шанс есть, только знать бы, как его использовать. По крайней мере, на этот раз он не на электрическом стуле в неведомом подвале, и его палач не изощренный дядя Руди, а всего лишь не слишком изобретательный насильник. Хотя, неизвестно еще, что хуже. — Эй, ты там онемел от радости, что ли? Поздоровайся хотя бы! — вдруг злится Вилли, привлекая внимание Соло к себе ударом в живот, провоцирующим тихий стон. — Можешь не сдерживаться, дорогуша. Мне нравятся громкие шлюхи. Хоть глотку раздери криками, это не станет проблемой. Я все продумал и подготовил заранее для нашей горячей ночи любви. Люкс со звукоизоляцией, неплохо, правда? И самое главное, мои новые друзья позаботятся о том, чтобы нам точно никто не помешал. Особенно этот твой бешеный русский. — Что? — выдохнул Соло, неожиданно даже для самого себя. Все это было очевидно заранее. Этот подонок, без сомнений, должен был озаботиться тем, чтобы нейтрализовать Илью, но эта мысль пришла в голову американцу только после прямой наводки. Что, наверное, и неудивительно, учитывая обстоятельства. — Да-да, милочка. Даже если ты и не помнишь, это не отменяет всего случившегося, — он внимательно разглядывает Наполеона, вдруг прищуриваясь. — Или ты все-таки помнишь? Эй, признавайся, тварь, вспомнил меня? Отвечай, когда спрашивают! — еще пара ударов прилетает в живот, выбивая из него смазанный кивок, но Вилли этого недостаточно, и он продолжает орать, захлебываясь слюной: «Помнишь меня, мразь тупая? Как я ебал твою тугую дырку? Как ты валялся на полу свежеоттраханный и ждал пока в тебя снова засунут хороший толстый член? Помнишь все это, блядь?» — Я помню. Наполеон закрывает глаза и судорожно выдыхает через нос, погружаясь в белый шум. Не важно, что говорит это жалкое существо. Не важно, что от каждого слова и прикосновения по спине пробегает холодная дрожь, подводя к горлу тошноту. Сейчас самое главное — сфокусироваться на задаче: он должен выбраться из этого дерьма самостоятельно. Как день ясно, Илья точно не явится чудесным образом его спасти, он и сам находится в серьезной опасности, и вполне может нуждаться в помощи. А значит, рассчитывать придется только на себя. Нужно просто дать этому психопату то, что он хочет. — То-то же, — миролюбиво усмехается Вилли, будто польщенный его признанием, и вновь пускается в рассуждения. — У меня с этим белобрысым верзилой, конечно, есть свои счеты. Он все-таки угандошил моих приятелей. Да эта сука и меня чуть на тот свет не отправила. Но, к счастью, не у меня одного на него зуб. Я решил, что ни к чему жадничать. Можно и уступить напичканного всевозможной информацией агента КГБ тем, кому он будет в самом деле полезен. А у меня есть ты. Оказывается, ты не такой уж охуенно ценный кадр, если сравнивать с твоими коллегами. Так что мне сделали щедрый подарок в виде твоей бессознательной тушки. Правда, с одним только условием. Я должен непременно пустить тебя в расход. Но поверь мне, за этим дело точно не станет. Вилли сползает с кровати, отходит в другой конец комнаты, воодушевленно мурлыча что-то себе под нос, и многообещающе запускает свои ручищи в большую черную сумку, поочередно доставая оттуда орудия пыток. Он никак не может определиться, с чего начать, и Наполеон этому несказанно рад. У него есть немного времени без пристального внимания, чтобы приняться за осуществление задуманного. Он бесшумно сводит запястья вместе и нащупывает перстень, который вовсе не просто так носит на левой руке, извлекая из потайной выемки маленькую скрепку. У вернувшейся памяти есть свои преимущества: он превосходно знает, как аккуратно вскрыть этой штучкой наручники. Только бы все получилось. — Ну что, шлюшка моя, готова? Не будем тянуть кота за яйца, найдем этому ножичку достойное применение. Соло спокойно следит за тем, как к нему снова приближается эта ненавистная рассеченная морда. Ему все еще чудится, что это всего лишь сон, и паника на этот раз легко отходит на второй план, уступая место хладнокровной расчетливости. Скрепка уже зажата между пальцами, и чем ближе этот урод к нему, тем меньше вероятность, что он сможет заметить его манипуляции с замком. — Хм, слишком много препятствий у меня на пути, как считаешь? Нехорошо… — Вилли цокает языком и похотливо подмигивает, опускаясь своим огромным телом сверху на Наполеона. Тесак в его руке скользит по ткани рубашки американца сначала без особого нажима, просто запугивая, а затем — лезвие виляет и вспарывает материю, задевая кожу. Кровавое пятно расцветает на белоснежной, безжалостно разодранной ткани, и Соло не удается сдержать раздраженного шипения. Он невольно вздрагивает, и получает за это одобрительную улыбку, а в ухо ему льется липкий, как сахарный сироп, голос: «Трепыхайся сколько влезет, моя сладкая сучка. Твоя непокорность даже заводит. Кто же захочет трахать мертвую рыбешку?» И дальше Соло вскрикивает и стонет каждый раз, когда нож взрезает кожу. Ему плевать на свое достоинство, от которого и так уже ничего не осталось. Это Курякин, наверное, до последнего стискивал бы зубы, не позволяя ни одному лишнему звуку вырваться наружу. А он не такой, и незачем врать самому себе. Вилли нравится превращать в лохмотья его одежду, нравится, когда он вздрагивает всем телом, бессильно дергается в путах и орет от боли. Что ж, Наполеон дает ему это все. Ведь весь этот шум и возня легко скрывают другие звуки. Легко маскируют щелчок вскрытия наручников. Вот только воспользоваться своей свободой Соло не спешит. Вилли еще слишком близко, чтобы можно было что-то предпринять и не получить удар ножом в живот во всю длину лезвия. Вряд ли он переживет такое, а его главной целью теперь было все-таки выжить, чтобы выбраться из этого дерьма, невзирая на потери. Приходится терпеть боль и делать вид, что он все еще скован и абсолютно беспомощен в руках всемогущего насильника, который медленно и увлеченно срезает каждую пуговицу до тех пор, пока полы рубашки не расходятся и он не получает доступ непосредственно к обнаженной коже. — Какой же ты вкусный, — гнусаво бормочет Вилли, облизывая свежие раны. Тесак уверенно скользит за движениями его руки, оставляя на теле борозды все глубже и глубже. Кровь стекает энергичными ручьями на кровать, пачкая постельное белье. Соло становится все сложнее удерживать руки в нужном положении. Нельзя просто расслабиться и бессильно обвиснуть, когда наручники больше надежно не удерживают его на одном месте. Мышцы успевают задеревенеть и ужасно ноют, а пытке не видно конца. Тело жжет и уже даже на языке металлический привкус, хотя благо до его лица этот ненормальный пока не добрался. И сколько он еще так продержится? А что если подходящий момент вообще не подвернется? Не успевает Наполеон полностью отчаяться от осознания всей патовости ситуации, как грузная туша приподнимается над ним, оценивающе разглядывая содеянное. — Очень живописно, между прочим. Во мне подох невъебенный художник. Жалко, что кроме тебя этот шедевр никто не увидит, — из его глотки вырывается булькающий смех. — Рад, что ты меня вспомнил. Так тебя ебать будет куда интереснее. Прежде чем подняться, Вилли демонстративно откладывает нож на прикроватную тумбу, видимо для сохранения угрозы возвращения его в действие. Мол, не вздумай расслабляться, к этой игрушке мы скоро снова вернемся. И это просто гребаное везение. Он что-то еще издевательски похрюкивает, принимаясь стаскивать с себя одежду, и когда его башка оказывается в плену узкой горловины водолазки, Соло понимает, что медлить больше не имеет смысла. Вряд ли эта тварь будет находится в еще более уязвимом положении. Сейчас или никогда. — Ах ты ж блядина проворная! — воет Вилли, когда тот самый нож, который всего несколько секунд назад был его верным орудием возмездия, предательски проезжается по его собственным ребрам. Координация подводит Наполеона. Измученное тело оказывается не готово к такому резкому рывку, даже подбадриваемое бушующим адреналином. Он серьезно промахивается, едва задевая ублюдка и теряя все преимущество внезапного нападения. И теперь противник вступает в схватку, наваливаясь на него с диким ревом и пытаясь выбить из руки тесак. Самое время вспомнить, что он как никак специальный агент, чья работа часто заключается именно в убийстве людей. Потому что иначе эта огромная обезьяна возьмет над ним верх, привяжет снова к кровати покрепче и будет ебать, в процессе наугад вгоняя ему в спину дурацкий ножик. Нет уж, с него хватит. В голове появляется звенящая ясность, а движения Вилли будто в замедленной съемке тщательно записываются на сетчатку. Никаких лишних эмоций или отупляющей ненависти. По сути, ему давно наплевать. Все как во сне, и он совсем не ощущает реальности происходящего, даже несмотря на яркие вспышки недавно атаковавшей его боли. Вдох-выдох. Перехват чужого кулака и шаг назад, подальше от кровати, чтобы не позволить этой громадине придавить его собой, уронив на горизонтальную поверхность. Срочно нужно увеличить дистанцию, потому что в тесном контакте ему точно не удастся сохранить целостность всех своих костей. — Врешь, не уйдешь, сука! — хрипит Вилли и, как огромный бык на красную тряпку, несется на него. Соло кажется, что время растянулось в его пользу. Легкий уклон в сторону, выверт запястья и направляющий выпад — и вот, шрамированная рожа замирает с комичным выражением вселенского удивления, начиная давиться кровавой слюной. Ведомый своей неукротимой яростью Вилли будто сам насаживается грудью на тесак, и теперь Наполеон безразлично наблюдает за тем, как тело противника безвольно оседает на пол. Руки мертвеца еще инстинктивно шарятся по телу, пытаясь нащупать нож и вытащить его из грудины, но тщетно. Кожа стремительно бледнеет, и синюшные венки набухают на висках. На лице будто не остается ничего, кроме все еще отчетливо выделяющегося омерзительного шрама. Конвульсивно содрогаясь, Вилли — точнее то, что от него осталось — пытается еще прохрипеть что-то матерное на прощание, но Соло глубоко наплевать на его жалкие потуги. Пожалуй, это и впрямь лучший момент, чтобы произнести финальную напыщенную фразу. Но у Вилли так и не выходит ничего членораздельного, а Наполеон не собирается размениваться на дешевый пафос. Он лишь пристально наблюдает за тем, как подыхает его главный ночной кошмар, и задается всего одним вопросом: как он, блядь, вообще мог бояться эту падаль? Последний едва слышимый хрипящий выдох — и теперь в него с прежней злобой впиваются стеклянные глаза дохлой безобидной рыбешки. Соло осторожно обходит лужу крови и брезгливо разглядывает свой торс. В таком виде нельзя выйти в коридор, так что надо срочно придумать что-то с испорченной одеждой. И этот практичный вопрос занимает все его мысли. Может быть потом он проанализирует случившееся, разложит все по полочкам и даже сделает какие-то выводы. Но прямо сейчас он не испытывает ничего, кроме желания поскорее вернуться в свой номер и убедиться, что с Ильей все в порядке.