Don't touch

Занзас с детства не мог терпеть людей из-за эмоциональной перегруженности. Он не знал почему, но каждое прикосновение, случайное или намеренное, несло с собой небольшое или, наоборот, огромное, эмоциональное потрясение, с которым подчас невозможно было справиться… Он чувствовал каждую эмоцию, каждую мысль или ощущение сквозь кратковременный контакт с открытой кожей. И это было мучительно. Именно из-за этого он возненавидел свою мать, которая не зная о его способностях, наносила ему, еще совсем маленькому мальчику, ментальный вред своими грязными, отвратительными мыслями и желаниями, и скрытым отвращением к нему, к собственному сыну. Мать считала его выродком, от которого следовало избавиться еще в младенчестве, но не сделала этого, потому что за него платили неплохое пособие, которое сразу же спускалось на алкоголь и легкие наркотики. «&» Чем старше становился Занзас, тем отчаяннее понимал, что то, что он чувствует через прикосновения, — ненормально. Аномально. Абсурдно. Вот только сделать с этим ничего не мог. И с возрастом способность чувствовать и читать чужие мысли не становилась меньше, только усугублялась, делая тактильный контакт не обязательным для чтения эмоций. Из-за этого жить в обществе становилось только невыносимей. Так в пятнадцать он сбежал из дома, оставив мать на очередного ебаря, и был счастлив. Конечно, жить на улице было трудно, но гораздо лучше, чем в доме, где все провоняло перегаром, похотью, отвращением и жаждой легких денег. Первое время после побега он ночевал под деревом в парке, но из-за внезапных дождей посреди ночи понял, что это не самая лучшая из его идей, и перебрался на историческое кладбище, где последние похороны были лет сто назад. Склеп, в котором он обосновался на два года, принадлежал забытому ученому-астроному, что Занзас выяснил из полустершейся надписи на надгробии. Занзас знал, что с его мозгами жить на кладбище и питаться голубями — это не выход. Именно после этой мысли он решился воспользоваться своими способностями в угоду своим желаниям. Сначала он просто грабил похожих, узнавая с помощью кратковременного контакта, где они хранят свои сбережения. Чуть позже он перешел на рыбу покрупнее — мелких банковских работников, а потом и на чиновников. Этим он промышлял до тех пор, пока его благосостояние не стало достаточным, чтобы ни в чем себе не отказывать. Но и этого ему вскоре стало мало. Он хотел, чтобы деньги не заканчивалось, и нашел выход, ведь ничьи мысли, чувства и желания не были для него тайной, и он смело этим пользовался идя на шантаж. И ему платили. Платили достаточно, чтобы он хранил их грязные секретики, подчас такие отвратительные, что алчность уступала жажде убийства. Но его контроль чувств был хорош, чтобы не допустить этой досадной мелочи, хотя иногда готов был уступить. Как ни печально, но желание быть обеспеченным повлекло за собой и опасность. Некоторые из жертв его шантажа считали, как заметил один из русских, с которым он поддерживал дружественную связь, что его легче пристрелить, чем покормить. И это было обоснованно, у него были очень большие запросы. Но Занзас плевал на это, с поразительное легкостью уходя из-под прицела чужой экономности и желания уберечь тайны. Так он и жил, считая свою жизнь более чем приемлемой, пока на одной из улиц Палермо не столкнулся с японским подростком, чьи эмоции были полностью недоступны для его разума. И это вышибало дух. Потому что даже держа мальчишку за голые плечи, он не чувствовал ничего, ни намека хоть на какие-нибудь эмоции или мысли. Занзас с удивлением смотрел на подростка и не мог поверить в происходящее. Неужели тяготившие его способности наконец исчезли? — Простите, — сказал мальчишка на ломаном итальянском. — Мне жаль. Занзас на это ничего не ответил, просто разжал руки, выпуская подростка, и, оглушенный, двинулся дальше, не до конца понимая, что произошло.