Альбом для зарисовок

Бэкхён терзает приёмник в машине, потому что глаза слипаются, а однообразие современных поп-мелодий бьет по мозгам и подкатывает новым приступом тошноты после вчерашнего. И настроение — как всегда с утра — паршивое. Ощущение, что ты давно перегорел, как лампочка. А из динамиков вдруг вырывается гудок паровоза и почти забытое начало: “Эй, друг, постой, здесь этот «Чаттануга Чу-Чу»? (Здесь, Здесь) Путь двадцать пять. Друг, дай тебя мне обнять…”, — само ложится на губы сладкими воспоминаниями. Когда учился в колледже, у него был джаз-бэнд. Джаз — музыка, не терпящая догм и запретов, музыка, перманентно находящаяся в движении и поиске, поэтому Бэкхён и выбрал его. Это старомодный вкус, ведь эра свинга закончилась задолго до его рождения. Любовь к этому направлению сложно объяснить, но Гленн Миллер — любимый музыкант со своим оркестром и танцевально-джазовой музыкой, которая звучала в старых американских фильмах. И Бэкхёну кажется, что некоторые композиции символизируют юность, они написаны для молодых, для готовых жить и любить. “...Мне по плечу чу-чу на «Чаттануга Чу-Чу», есть на билет — и сверху пара монет...” — когда есть джаз, то обшарпанная съемная комната не кажется такой холодной. И денег до конца месяца обязательно хватит и на еду, и на очередную виниловую пластику. Две дюжины пластинок до сих пор, бережно сложенные в коробку, стоят у задней стенки большого шкафа. Кто сейчас помнит, как танцуют буги-вуги, например. Он превратился в рок-н-ролл и стал прерогативой спортивных соревнований. Нет, конечно, есть студии, где вас могут обучить, но это тоже деталь обыденности. Всё вокруг превратилось в обыденность. Иногда Бэкхёну искренне хочется смеяться и поддерживать разговоры коллег, коллектив у них неплохой. Но вся его неуёмная энергия куда-то делась, пожрана унылостью офисной обстановки и повседневной рутиной. И каждый божий день он едет на работу, пробираясь через пробки. Пробки раздражают, отнимая драгоценное время, пережимают ток кислорода. Обычно в офисе он появляется уже слегка на взводе, готовый рвать и метать, и каждый раз четко осознает, что деньги ему достаются тяжким трудом в отделе снабжения. И каждый день похож на предыдущий, потому что перед глазами регламенты, коллективные заявки на закупку бумаги для принтера, новых офисных кресел и шариковых ручек. И два ещё не подписанных контракта с подрядчиками на услуги “озеленение помещений” и “вывоз мусора” ждут на столе. “...Блюда в ресторане, пик твоих мечтаний — ветчина с яйцом, что ел ты в Керолайне…”, - заполняет салон жизнерадостный голос. А у Бэкхёна фаст-фуд на обед и на завтрак — это норма. Вся жизнь как фаст-фуд. Быстро потребить и бежать дальше. Потому что нужно зарабатывать деньги и закрывать кредиты. Он ещё не дожил до тридцати, но уже устал, как лошадь на пахоте. И замкнутый цикл “дом-супермаркет-работа”, прерывающийся только на ленивые выходные или редкие традиционные посиделки с коллегами, которые для Бэка неизменно заканчиваются в обнимку с белым фаянсовым другом, и обязательным звонком Чондэ, чтобы попросить заплетающимся языком: “Забери меня из этого ада!”. Но всё что тот может сделать - это отвезти домой. И если раньше мечта подняться над обыденностью и ворохом обязанностей была близкой, то теперь превратилась в мираж, ускользающий как строчки песни: “...Свистнет восемь раз перед границей свисток, знаешь ты, что Теннеси уже недалёк, уголь весь заправить, чтобы ход не сбавить, у-у... В Чаттануге ты дружок!” Бэк не слышит заветного свистка, сбавляет ход и обороты, потому что не едет, как герой в поезде, под весёлую песню и хорошее настроение. Он ломится через преграды большого города к выживанию. Уже который год, забывая себя и джаз, который был ему “углём” и отдыхом. Иногда хочется сесть в этот самый поезд из песни и уехать за хорошим настроением. Но вокзал Чаттануги в 1970-м превратили в музей, и поезда туда уже полвека не ходят. Волна горечи накрывает с головой, вынуждая прижаться к бордюру и включить аварийные сигналы. Он ещё не готов на радикальные меры, чтобы распрощаться с серостью существования. Зато готов быстрыми движениями набрать сообщение начальнику, что сегодня не придет на работу. “Эй, друг, постой, здесь этот «Чаттануга Чу-Чу»? (Здесь, Здесь) Путь двадцать пять…”, - яркий листок, приклеенный к столбу рядом с которым припарковался Бэк, похож на знак свыше. Вечера джазовой музыки, время, даты, адрес. Выступают молодые таланты. Плата за вход символическая. Просят при себе иметь хорошее настроение. Бэкхён развязывает галстук и бросает на заднее сиденье. Недолго думая, снимает пиджак. На летней жаре он не понадобится, так же как застегнутая верхняя пуговица на двухцветной рубашке. Внезапно посещает мысль узнать, а жив ли ещё тот старый музыкальный магазин, где продавался дикий ассортимент музыки. И можно было найти что угодно: от раритетных записей бессмертных произведений до ширпотреба, который забыли через три месяца после выпуска. Только надо было разбираться самому, потому что хозяин этой лавочки не утруждал себя сортировкой товаров. Только стирал пыль с полок, выравнивал стопки пластинок и дисков, да поправлял кассеты с магнитными лентами в коробках. Бэкхён не задумывался, как хозяин назначал цену и вёл учет. Ему тогда было интересно откопать очередное виниловое сокровище в небольшом помещении забитом полками и музыкой, с символическим разделением: в правом углу — классика, в левом — рок, на полках между ними — поп-музыка разных лет и стран, левый боковой стеллаж — это джаз.... “...Мне по плечу чу-чу на «Чаттануга Чу-Чу», есть на билет — и сверху пара монет…”, - песня уже давно не звучит, а Бэкхён вливается обратно в поток машин и движется новым курсом. На месте магазина стоит большая сетевая кофейня, да и сам квартал изменился. Не сильно, но атмосфера уже немного иная. Чувствуется приток денег. Глупо было надеяться на то, что ничего не изменилось. Он чувствует себя бесконечно старым в этот момент. Но вечером здесь будет джаз, поэтому Бэк оставляет машину и идет по улицам, на которых давно не был. Единственные кто проснулся — это владельцы кафе и уличные торговцы. Хондэ просыпается немного позднее. Красиво разграфиченные стены соседствуют с современной архитектурой и развлечениями для туристов. Он не знает, куда себя деть и на что потратить день украденной свободы. “...Из Пенсильвании ты отбыл где-то в три сорок пять, в Балтиморе ты успел журнал дочитать, блюда в ресторане…”, — пустой желудок напоминает о себе урчанием и покалыванием. “Ты себе желудок угробишь нерегулярным питанием,” — напоминает в голове дотошный Чондэ. — “Бэк, ты не бедный студент и можешь есть нормально”. Бекхён следует ценному совету. Немного странно сидеть в начале рабочего дня в кафе и поглощать французский завтрак, когда в офисе ждёт незаконченная работа. Мысли о том, какой он необязательный, крутятся у виска. Но Бэк отгоняет их, как назойливых насекомых. Предаваться безделью — грех, но тащиться в опостылевший офис — хуже каторги. Нужна ли ему эта работа вообще? Работа нужна, но возможно не эта. Безработица с каждым годом набирает обороты. А мечту стать музыкантом он потерял ещё где-то по дороге к дипломной работе, как и связь с большинством своих оркестрантов. Тогда их было много — двенадцать человек - любителей, плевавших на повседневные дела и обязанности, и собиравшиеся четыре вечера в неделю. В подвале, арендная плата за который сжирала немалую часть месячного бюджета. “...Свистнет восемь раз перед границей свисток, знаешь ты, что Теннеси уже недалёк, уголь весь заправить, чтобы ход не сбавить…”, — воспроизводили любители свинга на старых инструментах. Того, что был коньком больших оркестров и быстро умер, рассыпался на однообразные элементы, растиражированные в танцевальных мелодиях. Но оставил прекрасное наследие, таким вот людям, тогда ещё не потерянным в буднях. Вторая чашка кофе не будет лишней, как и телефонный звонок. — Ты помнишь “Поезд на Чаттанугу”? — В десять утра я помню только, что у нас баланс за квартал не сходится, — Чондэ серьезен и удивлен — Бэк не имеет привычки звонить по утрам. — Что случилось? — Я буду ждать тебя в восемь вечера, — озвучивает адрес. — Там будет джаз. Так обещает листовка. — Там быть должна одна особа на вокзале, атлас и шёлк, в милашках знаю я толк, — почти шепотом цитируют в ухо, заставляя Бэкхёна улыбнуться и забыть о том, что находится в общественном месте. — Будет рыдать, чтоб я умерил дух бродяжий свой… Что ж, «Чаттануга Чу-Чу», мне бы «чу-чу» домой, — он пропевает последние строчки, прислушиваясь, не сильно ли изменился голос с момента расставания с джазом. И прежде чем короткие гудки сообщают — у Чондэ дел по горло, Бэк слышит: — Я постараюсь не опаздывать.