Пока всё идет хорошо

      «В чем есть смысл?» — этот вопрос задавал себе гимназист Николай Розмарин во время литературных классов. Он любил занимать свою голову подобной «чепухой», как это называли его родители, когда на занятиях становилось нестерпимо скучно. Иной раз он настолько глубоко погружался в свои мысли, что не замечал конца урока и приходил в настоящий мир только после толчка по плечу от соседа по парте.       Николай не пытался найти ответы на вопросы, возникавшие в его голове, ему просто нравилось размышлять.       Итак, прекратив думать, он собрал книги и вместе с другими мальчишками поспешил к выходу из гимназии.       На пути домой Николай попал под дождь и, поскольку у него не было с собой зонта, вымок до нитки. Хотя за долгую жизнь в Петербурге он наизусть знал погодные капризы этого города, дождь был ему противен. Голова юноши горела от мыслей, и холодная вода давала ей болезненные ощущения.       Придя домой, Николай, помимо прислуги, застал только сестру Катерину. Она сидела в гостиной на диване и читала книгу. Казалось, приход младшего брата остался ею незамеченным.        — Bonjoir, Colette, — поздоровался Николай.        — Bonjoir, — ответила сестра, — maman и papa уехали в Сорино для осмотра дома, готов ли он к лету. Сказали, что будут в вечеру.        — Et ou Maria et Sofia?        — Elles у модистки. Nicolais, иди уже к себе!        — Excuse-moi, — раздраженно ответил брат и удалился в детскую.       Детская, несмотря на название, уже давно ею не являлась. Это была небольшая, скромно обставленная комната. У единственного окна стоял письменный стол, заваленный тетрадками, листами бумаги, нитками, брошенным вышиванием. Слева у стены был шкаф с одеждой и книгами. Возле шкафа стояла кровать, напротив неё — еще одна. Обе они были застелены, но та, что справа, выглядела несколько покинутой. Раньше эту кровать занимал старший брат Николая — Кирилл.       Теперь, дабы не запутать вас среди членов обширного семейства Розмарин, разберу всех по порядку.       Отец семейства, Пётр Семенович Розмарин, являлся потомственным дворянином. Некогда он был сказочно богат, но в молодости увлекся картами и проиграл половину всего состояния. После женитьбы оставил пагубное занятие и с помощью жены начал приводить дела в порядок. В настоящий момент состояние Петра Семеновича составляли дом в Петербурге на Верейской улице и небольшое имение в селе Сорино, приносившее дворянину неплохой доход.       Сам Петр Семенович был человеком приятной наружности, на вид лет сорока пяти, хотя ему было далеко за пятьдесят. Каштановые коротко подстриженные волосы местами поседели, а серые глаза чуть потускнели, но Петр Семенович считал, что это придает ему солидности. Не так давно он вышел в отставку со службы и теперь занимался хозяйством или ходил в английский клуб.       Настасья Филипповна Розмарин, супруга Петра Семеновича, была весьма привлекательной для своих лет женщиной, но красоту свою всячески прятала, так как была очень старомодной, разве что не установила домостроевский уклад в собственном доме. Детей воспитывала по-разному: сыновей держала в строгости, дочерей, напротив, баловала. Поговаривали, что в юности у Настасьи Филипповны была неприятная история с мужчиной, оттого она даже к мужу относилась недоброжелательно, что, однако, не мешало им жить в мире и согласии много лет. Носила она скромные платья преимущественно серых или темно-бордовых тонов, а седоватые волосы укладывала в чепец.       Кирилл Розмарин, старший сын, внешностью был похож на отца, разве что лицо имел несколько овальное. По окончании учебы в девятнадцать лет Кирилл отказался служить как отец, заявив, что будет журналистом. За год он написал несколько жалких статей, которые не приняло ни одно издательство, и, сидя без работы, пристрастился к вину. По обоюдному согласию родителей он был насильно женат на племяннице Настасьи Филипповны и проживал с женой в Ростове.       Катерина Петровна, очаровательная барышня семнадцати лет, красотой пошла в мать. Бледная кожа чудесно сочеталась с черными вьющимися волосами, которые Катерина любила укладывать в разные прически. Катерина была поклонницей французских романов и, несмотря на неодобрение матери, требовала, чтобы её называли Катрин или Колетт. Родители помышляли о замужестве belle Colette, но она и слышать не хотела о браке без любви.       Мария и София, сестры близняшки, похожие как две капли воды, были веселые и задорные, как многие девочки пятнадцати лет. У обеих светлые волосы вились кудряшками, а голубые глаза могли заворожить кого угодно. Девочки были столь милы и неразлучны, что в семье любили шутить, что, мол, женить их придется на братьях-близнецах, таких же неразлучных.       Николай, самый младший в семье, в свои четырнадцать выглядел старше. Не потому что был высок или образован не по годам, а потому, что лицо его всегда имело выражение грустное или задумчивое. Родственники смеялись над ним: «Ты чего такой грустный? Влюблен?»       Николай ненавидел эти шутки и потому по приезде гостей и дальних родственников из комнаты почти не показывался, за что не раз оставался без ужина.       Николай был строен, даже несколько худощав, глаза имели серый цвет и почти такого же цвета были волосы. Помимо задумчивости, он отличался еще спокойным нравом, любовью к природе и склонностью к меланхолии. За совокупность сих качеств в гимназии ему дали прозвище Розочка, но оно скорее забавляло, чем обижало.       Так вот, Николай зашел в детскую. Покинутая кровать напомнила ему о брате. Они были очень дружны, и недавно Кирилл прислал письмо. Николай подошел к шкафу, открыл его и достал из самого нижнего ящика письмо.       Еще до отъезда Кирилла братья условились писать друг другу. А чтобы письма не прочли родители, которым они оба не доверяли, попросили лакея Антона приносить письма, адресованные Николаю, лично ему в руки.       Николай развернул письмо и стал читать:

20 апреля 18. г. город Ростов

Приветствую, дорогой брат. Надеюсь, ты здравствуешь и вообще живешь лучше меня. Что я… Проклинаю тот день, когда ослушался родителей. Лучше б отслужился и женился потом на любимой. А теперь прозябаю в Ростове. Жену свою, Анну Никитичну, уже не то, что не люблю, презираю всем сердцем. Она следит за каждым моим шагом и во всем попрекает. Я даже почитать спокойно не могу. Счастье, что у нас нет детей, нажил бы еще врагов в их лице. Единственная прелесть моей жизни в Ростове — девушки здесь хороши… Знаю, ты будешь меня осуждать, как и родители, но намерения мои вряд ли осуществимы, поскольку Анна Никитична и в сад пройтись без надзора меня не выпустит. Хотя всегда есть ночь… Эх, Коля, помнишь те чудесные июльские ночи в Сорино, когда мы вылазили через окна из дома и бегали к речке смотреть светлячков, звезды и слушать пение сов? В итоге оставались там до рассвета, а потом ходили на поля помогать крестьянам с работой, настолько она нас завораживала. Я помню, ты очень любил крестьянского коня Воронка, часто скакал на нем по полям, предпочитая его всем господским лошадям. Вы с ним даже иногда возили телеги… Приезжай ко мне в Ростов. Тоскую безмерно. Искренне твой, Кирилл.       Прочитав письмо, Николай тяжко вздохнул. Он читал письмо много раз, но не уставал делать это снова, так как очень скучал по брату. Он посмотрел на стол. Николай сразу догадался, кто автор этого беспорядка. Вернее, авторы. Авторы были Мария и София. Хоть у них была своя комната, им нравилось приходить в детскую и заниматься там своими делами, оставляя после себя беспорядок, не удосужившись позвать горничную. Николай подумал найти кого-то для уборки, но изменил решение. Он стал собирать хлам со стола и относить в комнату сестер, где разбрасывал его повсюду. Особенно сильно он швырнул фарфоровую шкатулку с нитками. Она ударилась о стену и разбилась. На шум пришла горничная Акулина.        — Николай Петрович, что это Вы изволите творить?        — Ничего, Акулина. Так, порядок навожу.        — Не пристало барину такими делами заниматься. Да и какой тут порядок? Раскидано всё. Извольте, я приберу…        — Ты мне не указывай, что пристало, что нет, сам решу. А убираться не надо, оставь как есть.        — Да как же? Барышни вот-вот вернутся, гневаться станут.        — Говори, что я не велел, пусть ко мне идут, коль недовольны. Теперь ступай. Хотя нет, погоди. Нет ли съестного чего?        — Нету, батюшка. Барыня Катерина обед подавать не велела, а ужин только к вечеру.        — Ладно, ступай.        — Так может хоть щей холодных?        — Ступай, сказал!       Горничная, сетуя под нос, удалилась.       Николай вернулся в детскую, подошел к столу и выдвинул ящик. Там он, после недолгих поисков, нашел полупустую коробку с леденцами. Достав один, он уселся за стол. За книги браться ему совершенно не хотелось, и Николай, наслаждаясь вкусом леденца, уставился в одну точку за окном. Перевод:  — Здравствуй, Колетт.  — Здравствуй, Николай. Мать и отец…  — А где Мария и София?  — Они…  — Извините. Красавица Колетт