Sketches and Stitches

Я не против кошмаров. Кошмары заставляют меня чувствовать себя живым. Они напоминают мне об осторожности и внутренней цели. Признаю, они очень пугают меня, просыпаться в поту и слезах не очень приятно, но это как в реальной жизни. Вам приходится пережить много неприятностей, чтобы достичь чего-то хорошего. Не знаю, в котором часу я проснулся, но солнце уже село и сменилось луной. Моё лицо мокрое от пота и слёз. Я видел своего отца, что обрадовало меня. Мне всегда нравилось видеть его в своих снах и кошмарах. Он больше всего указывает мне на цель. Я слегка улыбаюсь, ощущая жжение в носу, и начинаю плакать. Хотел бы я, чтоб он был тут со мной, с Майки. Всё было бы намного лучше. Через пару минут я утираю слёзы и слезаю с кровати. Я помню, что хотел поспать до ужина, но, кажется, никто меня не разбудил. А если серьёзно: я действительно думал, что хоть кому-то в этом доме есть дело до нас с Майки? О, Майки. Мне плевать на себя, но им надо заботиться о Майки. Они должны. Я захожу в его комнату, видя, что он ещё спит. На этот раз в его руках другой комикс. Его сухие губы говорят о том, что он ничего не пил уже несколько часов, а значит, и не ел. Я стискиваю зубы, сжимаю кулаки и спускаюсь вниз. Ненавижу, когда мама забывает о своём больном сыне. Она лежит на диване с Чаком и смотрит телевизор. Я смотрю на часы. 10:15. Я голоден. Я не говорю ни слова и иду на кухню. Там есть сковородка со спагетти и томатным соусом, но этого осталось совсем немного. Я беру две тарелки и кладу в них всё, что есть. Я кладу Майки больше, ибо знаю, что он съест лишь половину, и то если я его заставлю. Поэтому чем больше, тем лучше. Я поднимаюсь обратно по лестнице с тарелками и стаканом воды в руках, не глядя на маму и Чака. Тошнит от них. Я хочу вырвать эти противные голубые глаза Чака. Включив свет, я вижу, что Майки проснулся. Он щурится и потирает руками глаза. — Оу, — выдыхает он и облизывает сухие губы. — Как же дерьмово. — Ну да, просыпаться в десять не очень весело, — говорю я и ставлю тарелки на стол в углу его комнаты. — Пойдём, я принёс кое-что поесть. Он закатывает глаза и уже открывает рот, чтобы возразить, но я не позволяю ему. — Только потому, что ты не чувствуешь голода, не значит, что ты не голоден, Майки, Пойдём, мы посмотрим твоё любимое аниме. И это Tokyo Ghoul. Этот ребёнок запомнил каждую строку Токийского Гуля и прочёл всю мангу по меньшей мере четыре раза. Он замолкает и неспешно сползает с кровати, почёсывая голову. — Как прошёл твой день? — спрашивает он, сидя на полу рядом со мной. Кажется, ему больно, но он не подаёт вида. И я не обращаю на это внимания, включая ноутбук. — Хотя я устал, я ничего не делал. Мы не говорим до тех пор, пока я не ищу Tokyo Ghoul и не прокручиваю список эпизодов. Я знаю, что Майки любит слушать обо всём, что происходит со мной каждый день, потому что он не может выходить из дома, поэтому я думаю, что же ещё можно рассказать. — В нашем классе новенький, мистер Маршалл рассердился на него, — говорю я, вспоминая Фрэнка Айеро. — Он кусок дерьма и, скорее всего, доставит мне неприятности через пару недель. Майки посмеивается. — Откуда ты знаешь? Я пожимаю плечами и улыбаюсь. — Я просто знаю. Неприятности притягивают меня как магнит. — Это потому что ты любишь Iron Maiden. Я смотрю на него и жду, чтобы он извинился за ту дерьмовую шутку. Когда он молчит и продолжает улыбаться, я улыбаюсь в ответ. — Ешь давай, — ворчу я. Ну, он хотя бы улыбается. Мы ждём некоторое время, и я говорю ему, что видел во сне отца. Кажется, он хочет узнать больше, и я прав. — Реально? — говорит он и немножко улыбается. — Что он делал? — На самом деле это было небольшое воспоминание, ты был маленьким, и он держал тебя на руках, я был рядом, и мы гуляли в парке. Мы пытались разговаривать, но твой раздражающий плач портил всё, — он хихикает, и я продолжаю. — Он спросил меня, кем я хочу быть, когда вырасту, и я сказал, — я говорю детским голосом. — Я не хочу расти! Но если я вырасту, то хочу быть моделью, — мы засмеялись. Сейчас я хочу изучать психологию, не потому, что это моя единственная мечта, а потому, что я реалистичнее, чем раньше. — А когда он сказал мне, что мир моды не так приятен, как я думаю, я сказал ему, что хочу быть художником или певцом. Но вдруг... он почувствовал боль в груди и рефлекторно уронил тебя, и я не смог удержать тебя. Он тоже был на земле, и я не знал, что делать. Я позвал сидевшую на скамье маму, но она не слышала меня, как бы громко я ни кричал. Когда я поднял тебя, твоя голова была в крови. Я не пытался спасти отца, я почему-то знал, что это было невозможно. Но я мог спасти тебя... Поэтому я убежал и проснулся. — Ух ты, чувак, это серьёзно, — тихо произносит он. Это серьёзно. Но я знаю, что значит этот сон. Папы не будет здесь, как бы сильно я этого ни хотел, но Майки, мой младший братик, всё ещё здесь, и я постараюсь сохранить это. — Итак, — вздыхаю я. — Какой эпизод хочешь посмотреть? Он думает некоторое время. — Эм... Помнишь тот, где Канэки пытают? Я обожаю его. — Хорошо, сейчас найду, погоди минут пять. Моя третья догадка верна, и я горжусь собой. Мы просто едим спагетти и смотрим, как мучают Канэки. Майки оставляет половину, и я не заставляю его доесть всю порцию. Обычно я делал так, но чувствую: он доел бы, если б мог. После просмотра ещё трёх эпизодов, Майки зевает. — Уже поздно, давай спать, — предлагает он, и я пожимаю плечами. — Ты поспи, а я послушаю музыку. Последнее время он слишком много спит. Но я ничего не говорю и беру тарелки. — Спокойной ночи, принцесса, — я улыбаюсь и выхожу из комнаты, в то время как он хнычет. Я просто бросаю тарелки в раковину. Мне всё равно, мама их может вымыть. Думаю, она может побеспокоиться хотя бы об этом. Я иду в гостиную, где Чак спит, а мама всё ещё смотрит идиотский сериал, и говорю ей, что ложусь спать. Ей плевать, но я чувствую, что должен так делать, ибо всё же она моя мать, хотя ей реально насрать. Остаток ночи проходит за прослушиванием песен и рисованием. На следующее утро болит голова, скорее всего, я поздно лёг спать, но, честно говоря, я никогда не смотрел на часы. Сегодня дождь сильнее, чем вчера, поэтому я подумал, что мама могла бы подвезти меня до школы. Она ничего не сказала, когда я её попросил об этом, и исполнила мою просьбу; она даже дала мне немного денег. Круто. Я быстро вбегаю в здание, не хочу, чтобы мои учебники промокли, потому что только с их помощью я могу учиться. Я не беру тетради и даже не заплатил бы тридцать долларов за учебник по математике. Когда я вхожу в класс, то вижу там только Фрэнка. Он пристально смотрит в окно, разочарованно говоря по телефону. Я поднимаю глаза, садясь за парту. Он оборачивается, глядя на меня, но выражение его лица не меняется. Он злится всё больше и дёргает себя за волосы, крича в телефон. — Окей, знаешь что? Не возвращайся. Забей на меня! Я пытаюсь делать вид, будто не слушаю его, и достаю из сумки альбом для рисования. Я начинаю рисовать глаз. — Пошёл к чёрту, пап! — Я пялюсь на него, пока он нажимает на кнопку и выключает телефон. Всё ещё раздражённый, он смотрит на меня. — Проблемы отцовства, — произносит он, будто я спросил его, в чём дело. Я пожимаю плечами, я бы никогда не относился так к своему отцу. Не важно, что бы он сказал мне. — Сволочь, — говорит он про себя, и я роняю карандаш, со злостью облизывая губы. — Он твой отец, — я стараюсь говорить тихо, но у меня не получается. — Обращайся с отцом так, как следует. Он продолжает смотреть на меня, я почти уверен, что он в шоке. Он смеётся, будто я сказал какую-то глупость, и качает головой, глядя мне в глаза. — Ты не знаешь, какой он. Мне не нужно знать это. Он может быть придурком, но если ты его сын, веди себя соответствующе. Ты не имеешь права называть своего отца сволочью, говорить ему "отвали". Я не говорю ему этого, вместо этого я замолкаю и смотрю на свой рисунок. Это не моя жизнь. Он может делать всё, что хочет. — Ты не говорил бы так, если б знал его, — вновь произносит он. — Хотел бы я, чтоб он умер. Я оборачиваюсь слишком быстро. Я поднимаюсь и подхожу к нему. Я не останавливаюсь, пока не сталкиваюсь лицом к лицу с ним. Наши лбы почти соприкасаются. Я холоден как лёд. — Ты это не серьёзно, — говорю я более низким голосом, нежели я ожидал. Теперь он точно в шоке. Он хмурится. — Что, если я, блять, серьёзно? А я серьёзно! Я без стеснения хватаю его за воротник рубашки и вжимаю в стену. Он не пытается освободиться, он просто смотрит мне в глаза. Ещё секунду мы пристально смотрим друг на друга, затем я опять говорю удивительно низким голосом. — Ты не знаешь, каково это — расти без отца. Надеюсь, никогда не узнаешь. Поверь, мне плевать, что он делает. Но тебе нужен отцовский пример в жизни, хороший или плохой. Всем нужен. Поэтому заткнись, блять. Я отхожу от него, не переставая смотреть ему в глаза. Он ничего не говорит. Он хватает свою сумку и внезапно со злостью пинает стену. По звуку понятно, что это больно. Но он даже не моргает. — Ты, блять, не знаешь его! — кричит он, и, клянусь, он сейчас заплачет. — Я бы хотел, чтоб он свалил, Джерард, — он трясёт головой и начинает рыдать прямо передо мной. — Я терпеть его не могу, ты даже не представляешь, — говорит он как будто самому себе. Следует ли мне извиниться? Что если он — действительно плохой отец? Но эту идею я почту сразу отмёл пару секунд назад. Я не произношу ни слова, когда он выходит из класса. Мне искренне жаль, что я вёл себя так. Я не знаю, через что он прошёл. Может, его отец — его собственный кошмар. Я тоже вижу своего папу в кошмарах, но разница в том, что у Фрэнка нет возможности проснуться. И может быть, он не любит кошмары так, как люблю их я. Думаю, я испортил его день.