Дьявол

      Секс в ванне — это неловко, особенно если ванна слишком тесна для двоих. Кирилл, сверху донизу облепленный мокрой одеждой, барахтается в воде, как муха в чае. Он оскальзывается на бортиках и ляпает руками куда попало, натыкаясь на чужие колени, чужие бёдра, чужой хвост, чужой взгляд. Мрачно усевшись на дно, он стаскивает рубашку и швыряет её на пол, демонстрируя степень своего недовольства. Дьявол смеётся и пытается стащить с него штаны, но это выше их совместных сил. Потолкавшись локтями, они идут по пути наименьшего сопротивления, и Кирилл встаёт коленями на дно ванны, хватаясь за трубы и кран. Металл под ладонями горячий до умопомрачения, но он этого не чувствует.       Мурлыча прилипчивую попсовую песенку, Дьявол стаскивает по его бёдрам штаны, тянется к полкам и опрокидывает гель для душа. Тяжёлый флакон плюхается в воду, и Дьявол мучительно долго шарит руками по дну ванны, а потом выдавливает сладко пахнущий грушевый гель между ягодиц Кирилла. С гелем дело идёт веселее, и Дьявол засаживает ему до самых яиц, тут же прихватывая зубами за загривок, словно помечая: моё, моя сучка, мой человек.       Кирилл шипит, прижимаясь грудью к бортику ванны и прогибаясь в спине, то ли пытаясь ускользнуть от укуса, то ли, напротив, подставляясь задницей. Чужой член движется в нём так неумолимо, что ноет всё нутро, и Кирилл прикусывает костяшку пальца, чтобы не стонать от боли. Стиснув пальцами одной руки запястье другой, он восстанавливает дыхание, а после — неловко двигает бёдрами, злой, молчаливый, уже взнузданный и примирившийся с судьбой. Когда Дьявол грубо сжимает его соски, Кирилл всё-таки стонет, но недовольства в его голосе меньше, чем ожидалось. Боль отвлекает — даром, что от другой боли, — и немного расслабляет, позволяя ему сделать вдох. Помедлив, Кирилл опускает голову, сводя лопатки и вытягиваясь смуглой изящной спиной — словно просясь, чтобы его погладили, чтобы задвигались мягче и сбавили темп. Ради разнообразия Дьявол отзывается на его невысказанную просьбу и целует Кирилла между лопаток, а потом ведёт языком вдоль позвоночника.       Это так сладко, что Кирилл стонет, хватая воздух губами. Вцепившись в чужое запястье, он уверенно опускает ладонь Дьявола на собственный член, а потом хватается за бортик и с неожиданной силой насаживается. И снова. И снова. Дьявол наклоняется через его плечо, и Кирилл, повернув голову, разрешает себя целовать — приоткрывает рот и медленно прикасается языком к языку. Но трахаться так, согнувшись в три погибели, чертовски неудобно, и Кирилл отворачивается, закусывает губы и ритмично двигается на чужом хуе. Он сжимается от удовольствия, стискивая зубы и закатывая глаза; от каждого толчка ему простреливает прямо в позвоночник. У Кирилла сейчас совершенно дикие, мутные от удовольствия глаза и искусанные губы, а сам он смеётся, и стонет, и хватается пальцами за стену. На его виске истерично бьётся венка, и кажется, что от этой пульсации может взорваться голова. Вскрикнув, Кирилл с силой насаживается, обжимая тугими гладкими мышцами, и дрожит, удерживаясь на тоненькой грани между «да, да, о господи, да, ещё, почти!» и ослепляющим ничем после оргазма.       Кончая себе на живот, он вскрикивает и чуть не ломает ногти о кафель.       А потом…       Потом его не отпускают.       Дьявол берёт его за бёдра и обхватывает хвостом за шею, уверенно вбиваясь в его зад. Кирилл стонет и дрожит, судорожно ища руками опору, едва удерживаясь на слабых после оргазма ногах. Внутри него нарастает мучительное, тянущее неудовольствие: крупный член, доставляющий удовольствие на пике, после него чувствуется совсем по-другому. Дьявол двигается в нём с силой отбойного молотка, и Кирилл, недовольный своим положением, шипит и дерётся, рискуя напрочь сбить красномордую тварь с предоргазменного настроя. Но Дьявол его не боится, и вместо того, чтобы отпустить, с силой вжимает щекой в скользкий кафель.       Кирилл шипит, сопротивляясь, выкручиваясь, задыхаясь в объятиях сильных рук и хвоста. Его насилуют, и это ни в какие ворота. Это больно, и стыдно, и страшно, Дьявол определённо издевается, и Кирилл думает: возможно, сейчас его утопят. Выебут и утопят, как слепого котёнка. Выбросят, как использованный презерватив. Севшую батарейку. Фантик от конфеты.       А потом Дьявол в него кончает, придушив хвостом почти до обморока, и всё это становится неважно.

***

      У Кирилла кружится голова и сухо во рту. Если закрыть глаза, головокружение только усиливается, темнота давит на него со всех сторон, вертится и пляшет, как треклятый хвост. Кирилл пытается курить, но давится дымом, кашляет и утирает с губ вязкую, липнущую к пальцам слюну. — Ты, — говорит Дьявол и усаживается рядом с ним на перила балкона, — что тут делаешь?       Кирилл не делает решительно ничего. Он сидит на перилах, свесив ноги и болтая ими над пропастью, внизу двор, а людишки кажутся мелкими, как тараканы в разноцветных одежках. У некоторых тараканов — коляски, у некоторых — пёсики на поводках, и все они прохаживаются с глубоким чувством собственного достоинства, как будто двор принадлежит именно им.       Кирилл откашливается и щелчком пальцев избавляется от сигареты.       Вместо того чтобы ответить на вопрос, он спрашивает Дьявола: — Как себя чувствует человек без души? — По-новому. — Как?       Дьявол закатывает глаза и нетерпеливо дёргает хвостом. — Ты перестанешь любить то, что любил. Тебя не будет волновать то, что волновало. Тебе наконец-то станет легко. — Кажется, это рай. — Кажется.       Они сидят и молчат, соприкасаясь коленями, а потом хвост Дьявола скользит вниз. Кирилл опускает глаза и смотрит, как вокруг его щиколотки обвиваются красные лоснящиеся кольца. — Вдруг ты грохнешься, — объясняет Дьявол и крепко держит его хвостом.       Кирилл вспоминает, как чужие губы скользили по его шее, как Дьявол фыркал и кривил нос.       «Проспиртована».       И ещё:       «На опохмел сойдёт».       Кирилл кривит губы, и улыбка его получается горькой, как полынный шнапс. — Хочешь, я продам тебе душу? — говорит он. — Решил оптом избавиться от анальной девственности и души? — усмехается Дьявол. — Шустро. Твоё предложение? — Останься со мной.       Дьявол приподнимает брови. Кольца на щиколотке сжимаются, и Кириллу невыносимо хочется дёрнуть ногой и освободиться. Даже если для этого придётся спрыгнуть с балкона. — Зачем? — говорит Дьявол. — Я помню, как жил без тебя, — Кирилл делает над собой усилие и изображает эмоцию; теперь это больше похоже на улыбку, чем на судорогу лицевых мышц. — Больше так не хочу.       Небо над ними — большое, малиновое, и людишки с колясками и собаками начинают потихоньку расползаться по домам. Кирилл перебрасывает ноги через перила, но балкон — слишком маленький, чтобы вышагивать по нему из угла в угол. И потому он встаёт, положив руки на перила, и смотрит прямо перед собой. Куда угодно, лишь бы не на Дьявола. — Соглашайся, — говорит он. — Побудь самой дорогой в мире шлюхой, услуги которой оплачиваются душой.       Дьявол смеётся и спрыгивает на балкон, а потом его хвост обвивается вокруг бёдер Кирилла, пальцы сжимают его плечи и наклоняют вперёд. Укладываясь грудью на перила и вцепляясь в них ладонями, Кирилл думает, что его соседи пропускают интересное зрелище. Пока они залипают в телевизор и делают домашние задания, его пялят на соседнем балконе, кое-как стащив по бёдрам узкие джинсы. Пялят, словно они и не трахались пару часов тому назад, придерживая его хвостом и руками, обдавая волнами адреналина, возбуждения и жгучего, болезненного удовольствия. Среди всех видов секса этот — как спирт среди всех видов выпивки. Дёшево и горячо. Кирилл покачивается на волнах адского пламени, в него засаживают двадцать два сантиметра красного хуя, и ему хочется кричать, но гибкий хвост оплетает его голову и втискивается в зубы, как кляп.       Это — слишком явный намёк. Кирилл кусает так сильно, что рот заполняется кровью, она горячая и горькая, но Дьявол не ругается, не отбирает хвост, даже не прекращает двигаться. Кирилл давится слезами, слюной и кровью, и стонет, и насаживается, и не хочет, чтобы это когда-нибудь заканчивалось…

***

      Глаза у Кирилла — карие. Он долго смотрит на себя в зеркало, а потом споласкивает лицо холодной водой. В комнатах пусто и тихо, а разномастные бутылки разной степени экзотичности, натасканные Дьяволом, он выбросил ещё вчера.       Самого Дьявола он выбросил из своей жизни ещё раньше — в тот момент, когда душа, парализованная вкусом демонской крови, была оторвана от плоти и костей. Это не было больно. Кирилл не помнит, как это было. Он, кажется, кричал, а потом дышал упоительно густым ночным воздухом, а потом хлебал из-под крана холодную воду. Потом он разделся и долго рассматривал себя в зеркале, силясь найти рану, которую чувствовал, но которой не было. И души не было тоже. И чувств, и страха, и вожделения к Дьяволу.       «Кажется, это рай».       «Кажется».       Дьявол пришёл к нему спустя пару часов, положил руки на голые плечи и сказал: — Как мило. Все вы думаете, что без души сможете наслаждаться жизнью.       Кирилл молчал и смотрел в зеркало. Тело у него смуглое, а у Дьявола — красное; кажется, раньше они хорошо сочетались. Теперь это просто яркий и бледный штрихи на зеркальном холсте.       Дьявол склонился и медленно провёл языком по шее Кирилла, словно пробуя его на вкус. — Оболочка, — сказал он; кажется, в голосе мелькнула нотка жалости. — Шкурка от виноградины. Ну что, мне остаться с тобой?       Кирилл молчал. Глаза у него были тусклыми. — Правильно, — хмыкнул Дьявол. — Зачем я шкурке от виноградины?       Кирилл молчал. — Я был нужен душе, а не телу, — продолжил его собеседник. — С ней я и останусь.       Кирилл молчал. Красная зазубрина медленно и ласково скользнула по его плечам, а потом исчезла.

***

      Кирилла больше не было.