Гарри Wolf Эванс

Время (дело известное) летит иногда птицей, иногда ползет червяком; но человеку бывает особенно хорошо тогда, когда он даже не замечает — скоро ли, тихо ли оно проходит. Отцы и дети. Не смотря на ворох подушек солнце слепило мои глаза, и так сильно не хотелось просыпаться, ведь во сне я был не одиноким, странным, не пойми каким подростком. В моих сновидениях я ярко видел своё будущее, которое впервые играло у меня перед носом, да так, что я мог коснуться его. И в том будущем, конечно же, я был мужем одного очень надменного блондина, который с данного утра, и даже прошлого, и возможно вообще с начала недели мог бы спокойно сделать мне предложение, и я бы без ехидства согласился на него. Вот только проходил тогда уже второй день, как я просыпался обычным человеком. И если в первые двадцать четыре часа я из чистого страха не спрашивал, где Малфой, полагая, что Паркинсон напишет своему другу, и он тут же прилетит ко мне. То проснувшись и потянувшись в постели сегодня, я почувствовал острою нехватку в моей новой комнате одного конкретного парня. - И долго мне его ещё ждать? – Допустим, что я спросил это тихо и сам у себя, но даже так Хлопик моментально проснулся на звук моего голоса, и выглядел пожиратель так, словно бухал всю ночь и лёг только сорок минут назад. В общем, мой хорёк мне теперь отголосками напоминал меня самого и это было не забавно, хотя могло бы быть. Широко зевнув и уставившись на меня полностью сонными голубыми глазками с оттенком серого, Хлопик стоял на задних лапках, ожидая чего-то от меня. – Доброе утро. – Хлоп стал кивать, но выглядел он всё так же сонно и недовольно тем, что я тут такой уже бодренький в шесть утра. Чтобы узнать время даже пришлось впервые магией воспользоваться, и только для того, чтобы вернуть свои Ролекс обратно на руку. Где же он был последний год. Ну и пусть это будет для меня маленьким секретом, примерно там же, я думаю, находились мои сигареты, зажигалка Джеймса и мой медальон. – Можешь и дальше спать, я пойду раздобуду себе еды. – Откинув одеяло в сторону своего хорька, который отчего-то отрёкся от моего благородного предложения поспать и пошёл, заплетаясь в лапках, за мной в ванную. Спускаясь на первый этаж, Хлоп буквально ехал на мне, крепко держась передними лапками за мои волосы, и при этом мой хорёк заставлял свои глаза держаться открытыми. И вот что ему помешало остаться в кровати? Снова настаивать на крепком здоровом сне пожирателя смерти я не стал и просто принял решение сварить хорошего кофе нам обоим. Так что, когда я добрался до кухни, то нашёл уже работающих домовиков. - Доброе утро, я тут могу тоже немного поготовить? – На меня посмотрело десять пар синих глаз домовиков, видимо, моё появление для них было весомым сюрпризом, когда раньше я только и мог, что лежать в кровати и обо мне приходилось заботиться. – Я не буду мешать. - Как пожелает, сэр Гарри Поттер, мы не будем против, просто маги, гости не приходят на кухню, гости зовут нас, домовиков. – Когда пожилая домовиха говорила мне всё это, я даже не сомневался в её словах, просто я был их тех, кому нравилось пачкать руки в муке и прочих прелестях. Так что, слегка скромно улыбнувшись, я устроился тогда у большой стойки, начиная замешивать сладкое тесто для булочек с корицей. Весь процесс смешивания ингредиентов и накручивания булочек мой хорёк клевал носиком в большую чашку с кофе, которую вежливо мне предоставил молодой домовик. Пока булочки выпекались в самой старинной духовке, которую я только видел в своей жизни, я сидел на полу, измазанный в муке, и смотрел на то, как поднимались мои булочки. В моих пальцах, липких от сахара, остывала чашка с зелёным чаем, хотя хотелось мне большой стакан ванильного латте с двойной пенкой и желательно взбитыми сливками. Странное было желание. У меня за спиной всё так же продолжали готовить домовики, и кухня наполнялась запахами хрустящего бекона, омлета и сладких гренок. - Ваш чай остыл, сэр Гарри Поттер, может вы хотите чего-нибудь ещё? – Это снова была пожилая домовиха, она потирала руки о старый драный фартук, и в тот момент всё, что я хотел, смыкалось на том, чтобы эта домовиха стала свободной, и я бы мог подарить ей хороший фартук и дать достойную старость. Но вместо всех тех хороших мыслей, которые желательно было воплотить в жизнь, я сказал кое-что очень эгоистичное, и что было так похоже на меня. - Хильда, а ты случаем не помнишь, был ли Драко Малфой на моих похоронах? – Домовиха виновато опустила глаза, видимо с ней уже наперёд успела провести воспитательную беседу Пенси, и в этом была вся моя чистокровная злая ведьмочка. – Неважно, прошу, можешь идти, мне ничего не нужно. – Эльф докучать мне не стала и просто оставила меня сидеть одного, но это продолжалось недолго, ведь ко мне на кухню вошёл тот, от кого пахло мокрой собакой так же, как от меня теперь. – Доброе утро, Ремус, может ты хочешь кофе. – Я указал пальцем на хорька, который был слишком близок к риску утопиться в чашке со своим чёрным горьким кофе, которого тот сделал всего глотка два. - Я, пожалуй, откажусь, Гарри. – Проследив за глазами своего бывшего профессора, я лишь только улыбнулся, и это была такая улыбка, которую ты натягиваешь на себя, чтобы за тебя никто не переживал. – Твой вопрос. Драко. Его не было на твоих похоронах, его никто не видел с той самой ночи, когда тебя принесли мёртвым из леса. – Честно говоря, я боялся именно этого ответа, ведь если бы это был я, и Драко бы принесли мёртвого из леса... У меня это даже представить не получалось, и в тот момент на полу я просто надеялся, что Малфой любил меня не так же сильно, как его любил я. – Пенси, Блейз, даже Рон написали по письму в минор семьи Малфой, но пока нет ответа, Гарри. – Мне не было страшно, я знал, что Драко сильный, видел это в нём, когда умерла Патриция, и я понимал, что сейчас он просто был где-нибудь во Франции со совей семьёй, как было каждое лето. Просто я всегда был эгоистом и хотел видеть блондина всегда рядом с собой. Хотелось бы, чтобы Драко оплакивал мою могилу, но он даже не пришёл. Либо ему было так тошно, или же он настолько ненавидел меня, хотя в моей памяти было воспоминание о том, как Малфой целовал меня прямо перед моей смертью. – Гарри, если ты хочешь, я могу найти… – Не давая Ремусу закончить, я громко отставил чашку, поднимаясь на ноги. - Булочки готовы. – Это был мой ответ на реальность, в которой я оказался, и которая меня пугала не только за счёт моих друзей и даже того же Люпина, вы не думайте, мне было страшно, подсознательно я всё ждал, когда же профессор достанет палочку. – Не надо его искать, тех писем будет и так достаточно, не ответит - мы так или иначе встретимся в Хогвартсе, мы же не расстались. – Слегка обжигая пальцы при извлечении горячего противня из духовки, я не сразу понял, что просто не надел прихватки на руки. Когда раскаленный метал со сладостями опустился на тумбу, я понял, что руки не болели, словно они стали регенерировать слишком быстро, чтобы начать болеть. Того, что я обжёг пальцы, никто не заметил, ведь я не подал виду, это плохо снова начинать в себе всё сжимать прямо как губка, но я так привык вести себя подобным образом. - Конечно, Гарри. – И за долю секунды, когда Ремус хотел положить свою руку ко мне на плечо, я сумел словно случайно увернуться от его руки, и внутри меня всё вздрогнуло. Страшно жить и понимать, что ты боишься невозможного грабителя, который когда-нибудь может ворваться в твой дом, или того же Лорда-уёбка, нет, я боялся лучших друзей, и человека, который мог бы быть мне как отец. – Пойду накрывать на стол, булочки особенно вкусные, когда горячие. Хлоп. – Хорёк всё же ударился головой о краешек кружки, но вот только из-за того, что я резко его позвал. Я знал, что мой выбор опасаться семьи был неправильным, но стоит мне лишь на миг закрыть глаза, и я снова загнан был в угол, а они, самые дорогие моему сердцу люди обходили меня со всех сторон с желанием убить. Забавно, но это чувство, которое поедало меня, можно было сравнить с чувством после изнасилования, когда ты слаб, уязвим и не можешь в полной мере сказать, что тело принадлежит тебе. Вот только после всех тех раз, когда насиловали моё тело, я этого ни разу не испытывал. Как-то меня изнасиловали, и после я пошёл в школу, словно ничего и не было, секс для меня даже самый жестокий и порой смертельно опасный навсегда остаётся лишь сексом, но то, что тогда сделали люди, которых я любил, для меня было хуже изнасилования. И вот начался завтрак, мы ели, я молчал и слушал, Блейз, как и всегда, подшучивал абсолютно над всеми, Алик с неподдельной любовью взирал на Рона, и я был так искренне рад видеть, что мой маленький синеглазый Уизли снова улыбался, ведь его панический страх в виде огромного паука снова был рядом с ним. Переводя свои глаза на Маркуса, я наткнулся на ухмылку, которую Крис явно украл у дьявола, и, будь у него возможность, тот попросил бы меня вернуть ему этот кошмар, что был сейчас на лице у Кристиана. - Гарри, мне так нравится, что твоя новая слабость — это быть щеночком. – Первое, что пронеслось в моей голове, было убийство этого чёртового блондина, где-нибудь глубоко в лесу, с помощью одного ёбаного ежа, которого я бы так глубоко засунул в глотку Крису, что он бы всю оставшуюся жизнь срал бы иголками. – Прости, зеленоглазка, но меня не заводит копрофилия. - Съебался из моей головы, уёбок! – Кое-что не менялось, пускай я умер и вернулся к жизни, но мои последующие отношения с Кристианом оставались неизменными, и неважно, что он был тем редким вторым субъектом, который сумел в том волке узнать меня. - Или что? Пойдёшь на поиски ежа? – Теперь я уже думал о том, что я найду ключи от блядского подвала Дмитрия и просто устрою древнеегипетский погребальный обряд. – Псинка, мне кажется, что ты… - Тебе кажется. – И после этих слов над моей головой возникло около десятка ножей, и я не мог этого контролировать, они просто появлялись в воздухе, смотря остриями прямо в лицо, такое хитрое, что лисицы просто нервно курят в сторонке. - Гарри, твоя магия снова вернулась и возможно в ещё более мощном объёме, тебе следует успокоиться. – Мягко начал Люпин, который ещё на третьем курсе мне говорил нечто такое, и я думал, он даже был прав, но ножи при этом появляться не перестали, ведь злость, которую вызвал Кристиан, никуда уходить не собиралась. - Кристиан, не зли меня, пожалуйста, а то я учусь в очень большом замке, тело долго искать будут. – От моих слов Блейз буквально подавился тостом, а Пенси ударила рукой себя по лбу, возможно для моих друзей фраза показалась слегка знакомой. Но что поделать, я сначала болел, потом был мертв, некогда было новые выражения придумывать. - Примерно там же будет лежать тело и Малфоя, я так понимаю, если он к концу месяца не явится. – С вызовом начала Пенси, поднявшись со своего места, и выглядела моя подруга вполне пугающе, прямо как если бы на её месте была банши, но даже так, я всё равно поднялся за ней из-за стола, так же глядя в её карии глаза, как она смотрела в мои. – Гарри, ты чёртов тепличный ребёнок, который устраивает трагедию на пустом месте. Прости, что мы не узнали тебя, но это мне пришлось тебя хоронить! И какого хрена, ты правда полагаешь, что мы бы узнали тебя в форме волка, когда каждый здесь оплакивал тебя. - Мне было вообще-то всё равно. Меня вынудил сюда приехать Маркус. – Я взмахнул рукой в сторону Кристиана, прямо возле его омерзительного лица пролетел чёртов нож, едва касаясь щеки ублюдка. - Сейчас, парень, я бы на твоём месте молчал, ведь Поттер не пошутил насчёт Хогвартса. – И вот конечно же, стоило Блейзу избавиться от куска хлеба у себя в горле, итальянец тут же подорвался со своего места, вставая рядом с моей когда-то подругой, которая на днях хотела сделать из меня коврик для ног. И да, я злопамятный. И в любых переговорах главное правило убедить остальных противников, что ты, сука, самый сильный и самый правый, даже если на деле это не так. - А тебя вообще никто не спрашивал, «Окружаем его, Пенси». Ты вообще нормальный? Я даже ни разу не напал на вас, а вы из меня ковёр хотели сделать! – Блейз лишь качнул головой так, словно моя смерть была какой-то шуткой для него. - Словно для наших отношений это в новинку, Гарри. В этой комнате тебя на сто процентов не хотел убить, наверное, только один Рон, и то только потому, что влюбился в тебя с первого взгляда. – Мне резко захотелось уже в голову Блейза пустить свои ножи, которые всё же перестали появляться возле моей головы, и теперь я просто словно стоял возле железного трона. - А твой друг дело говорит, Поттер, ты иногда невыносим! – Про это напоминать Крису было не обязательно, я и так догадывался без тупых унизительных комментариев одного имбецила, который был крайне недалёк. - Но это не так. – Честно, повернув голову к Рону, я думал, что это сказал именно мой любимый сын миссис Уизли, потому что я не забыл, как Фред отчаянно старался снести мне голову меньше недели назад. Но это оказался Алик. – Гарри добрый и самоотверженный, неважно какой у него характер, ведь он всегда придёт помочь, даже не думая о себе. Даже если будет ненавидеть вас, он всё равно спасёт вас, потому что ему приходится всегда спасать себя самому. – Слова Алика слегка ранили, ведь тогда становилось ясно, что все знали, что все были в курсе того, что меня ни разу никто не спас, из самого страшного я всегда выбирался самостоятельно, и именно в те моменты я молился о том, чтобы кто-то помог, но никогда и никого не было. – И даже в этот раз, мы напали на Гарри, хотя он пришёл к нам после того, как самостоятельно выбрался из могилы, где мы его оставили умирать. – Все тут же замолчали, даже Блейз со всей его токсичностью опустил свои глаза, с сожалением смотря себе куда-то под ноги. – И допустим каждый ненавидел тут Гарри, но скольким из вас он спас жизнь, скольким отдал свою, чтобы спасти ваши жизни? - Предполагаю каждому. – В столовую, которую заливало медовое солнце, вошли двое, разные как день и ночь, один вечно живой, а другой абсолютно мёртвый, и оба словно трепещущее напоминание о том, что я мог причинять исключительно боль. Было так неприятно от их нахождения рядом со мной, что ножи, которые должны были упасть на пол, стали мелко незаметно вибрировать. А я не мог контролировать свои чувства, которые рвались из моего тела, и казалось, я на подсознательном уровне чувствовал холодную воду. Я не мог понять, почему прошло столько лет, я убил Дмитрия, открыл чёртову дверь, но почему вода всё так же поднимается по моим, словно вечно голым, ногам. И пока ножи возле моей головы мелко вибрировали, начиная всё так же появляться буквально из ниоткуда, я не мог не смотреть и не думать о Седрике и Чаке. Мне бы очень хотелось тогда включить режим маленького ребёнка, с разбегу запрыгнуть на одного из них и поцеловать другого, но мысли путались и словно из-за моей спины говорил Дмитрий. Скорее даже не говорил, а нашёптывал мне на ухо, заставляя вновь усомниться в своей разумности, в своём здравомыслии. Я мог перестать быть умирающим, перестать быть мальчиком из стеклянной клетки, я исцелён от болезни, но не от страхов, от привычек, они все так же, как голос возле моего уха, никуда от меня не делись. К сожалению, страх после потери смертельного заболевания лишь усилился, я словно своего рода броню потерял. Я всегда думал, что я - не моя болезнь, что я умный и без акселерации, которая меня убивала, из-за чего я не боялся смерти, кажется, всё это время я ошибался. Ведь если бы я действительно не боялся, то не просыпался бы под кроватью, или же вообще на своей могиле. Мне всё снится узкое пространство, затхлый воздух и холодная вода, кажется, что я не просто в гробу, а в водяной могиле, и руки Дмитрия тянут меня к себе на дно. И всё это на фоне едва ли не панического страха от чужих прикосновений, ведь стоит кому-либо протянуть ко мне руки, как перед газами вспышки заклятий и тот животный ужас, что меня убьют мои друзья… И что я снова проснусь в той чёртовой могиле и уже не сумею выбраться. - Я вообще не понимаю с чего ссора взяла корни, вы же друзья? – Слова Седрика были наполнены спокойствием и зрелостью, казалось, за какой-то год из подростка с бушующими гормонами он стал взрослым. А я вот никак не мог постичь зрелость, не мог простить, забыть и принять, я злился, и мне было больно, и я хотел, чтобы наконец эту боль узрели. – А эти дни вы больше походили на врагов под одной крышей. Прекратите так себя вести с Гарри, ему же принять себя нового наверняка крайне сложно. – Но мне не становилось легче, а ножи лишь сильнее начинали вибрировать, казалось, ещё пара слов и лезвия вонзятся в плоть бессмертных. – Но и ты, Гарри, должен опустить ножи. - Ты был мне нужен. – Это были те слова, которые я должен был сказать ещё летом перед пятым курсом, когда не стало Билли, и я внушал себе, что всё хорошо. – Ты бросил меня и сбежал, оставил одного и даже на все те письма не отвечал! – Это были слова боли, слова о безумии, страхе, я писал так много и так долго Седрику, он был так необходим мне, но его не было в самый необходимый момент. – Умирая, я нелепо полагал, что должен извиниться перед тобой, я винил себя в том, что случилось. – Хотя в действительности Седрик обрёл бессмертие, молодость и дар, который отнял у меня важного, возможно даже слишком, человека, который был как моя душа. Который понимал меня, по-своему любил и дорожил мной. Дориан был мне братом, отцом и любовником, когда требовалось, он был рядом, даже зная мой характер, мою болезнь, меня со всех сторон. – Но я не был виноват! Ты бросил меня прямо после смерти Дориана, ты не представляешь, что было со мной, ведь Лумис умер, чтобы ты был рядом, потому что я дорожил тобой, Седрик, а ты бросил меня… - Гарри, это несправедливо! – Вступился за бывшего пуффендуйца Чак, мой злой чёртов Чарльз Волкер. Тот, кто первым, несмотря ни на что, в Хогвартсе стал мне другом, и он же первым бросил, как только наши мнения перестали сходиться. И опять же, умирая, я верил в то, что виноват перед Чаком, что я виноват его смерти, его вампиризме, я одна его большая проблема. Но я не просил становиться аврором, не просил нарываться на проблемы из-за меня и моих понятий о правильном. Но даже так, я был не против брать на себя ответственность того самого виноватого. Но после того, как я выбрался из гроба, как побывал в шкуре волка, я кое-что понял, что не обязан вечно быть виноватым во всех грехах мира. - Несправедливо? А в чем справедливость, Чак? – Ножи дрогнули в последний раз, после чего градом посыпались на паркет, вонзаясь в дерево самыми носиками, составляя вокруг меня лес рукояток самых разных холодных орудий, начиная от топора мясника и заканчивая мачете. – Что ты пришёл ко мне только потому, что я умер? Хотя ты был единственным… – Мой голос дрогнул, стоило мне только вспомнить, сколько всего нас связывало с бывшим гриффом, от мелочей, как его внимательность к моей аллергии, до его глубокой заботы, ведь он сам понял, что я болен, понял и не бросил. – Чак, я бы никогда не навредил тебе. – Как уже много раз говорил, люди, которые мне дороги, неестественно быстро умирают, или же по какой-либо причине начинают ненавидеть меня, презирать, и в конечном итоге я снова остаюсь один. – Я любил тебя, ты сам это знал, но оттолкнул меня, когда был так нужен, в этом вы очень схожи с Седриком, оба меня бросили и пришли-то только потому, что я уже гнить начал. - Хватит! – Чак вышел вперёд, и стоило ему это сделать, как один из ножей прошёлся по его руке, вонзившись в стену за его спиной с такой силой, что вошел до самой ручки. - Я умирал, мне было страшно, мне нужна была твоя поддержка. – И мне искренне жаль, что для всех, а не исключительно для Чака и Седрика, я стал не человеком, а проблемой, жаль, что я вернулся, а не умер там, в лесу. – Но ты возненавидел меня. – Мои слова звучали как пощечина по чувствам Чака, но мне давно надо было высказаться, а не плакать с бутылкой у открытого окна, закуривая очередную сигарету, надеясь, что за фальшивой улыбкой никто не увидит боли. – А ты сбежал, а люди за моей спиной пытались меня убить, мы все хороши. – Но я искренне устал быть хорошим, чтобы ничьи чувства не задеть, никого не обидеть. Но как же мои чувства, мысли, мечты? Я загнал себя в чёртов лабиринт, из которого не сумел выбраться, отодвинув себя так далеко, что уже и не уверен, что сумею вернуть свои чувства обратно на должное место. Я говорил, что я эгоист, что не могу любить Драко, потому что ему будет плохо со мной. Потому что я как чёртова чёрная дыра, могу только поглощать, но это не так. – Пенси, я прощаю, и прошу прощения, увидимся в школе. Блейз, я очень люблю тебя, ты знаешь и сам за что. – Быстро обернувшись к своим двум страшным тёмным магам со Слизерина, я поймал глазами мягкую, как зефир, улыбку Пенси, которая обнимала себя руками, и добродушный взгляд медово карих глаз Забини. – Я тут понял вдруг. Я же больше не болен, и я хочу в свою квартиру к своим друзьям. Ведь меня больше не ломает, мне больше не нужны наркотики, которые все называли лекарствами, моя пытка наконец закончилась, и я очень хочу провести лето вне магии. - Хорошо, вперёд, Гарри. А мы с Пенси только попросим, чтобы ты вернулся к своему дню рождения, пожалуйста. – Ничего более не говоря, я только пару раз кивнул головой, когда Хлопик оттолкнулся от пола, запрыгнув на мою руку, взбираясь по той, как по канату. - Когда ты вернёшься, Гарри… – Пенси улыбалась, но её глаза так подло выдавали мою самую сильную могущественную ведьму с её алыми губами, Паркинсон едва держала слёзы. – Я обещаю, что Малфой будет твоим подарком на шестнадцатилетие, и тогда ты простишь меня. - Договорились, увидимся тридцать первого. – Далее, не говоря более не слова, избегая смотреть в глаза всем, находящимся в данной комнате, я отправился к камину, который, как я знал, был подключен к общей сети. То ли охрана поместья Паркинсонов была не к черту, то ли Пенси успела нашептать домовикам, чтобы защиту сняли, но я не повстречал на своем пути никаких преград. Хлоп, забравшийся на плечо, на каждом шаге так и норовил сползти по спине, все сильнее вцепляясь коготками, но боли было не больше, чем от ошпаренных ладоней. Меня ожидал долгий путь через множество каминов, до Дырявого котла в Нью-Йорке, а далее не менее длинный путь до самой квартиры. В тот момент единственное, что меня огорчило – отсутствие при себе денег на кофе в дорогу, но преступать обещание себе провести время вдали от магии я не стал. *** Первое, что я сделал, проснувшись тем утром в своей маленькой квартирке, которая словно на девяносто процентов состояла из солнечного света, из сладкого запаха кофе, которое проникало через открытые настежь окна, записался на приём к Ханне, не потому что боялся, что где-то глубоко в моём мозгу осталась гниль, скорее просто хотелось услышать от врача и увидеть документы о том, что я больше не болен. Но свободное время было лишь на завтрашнее утро, поэтому сегодня я решил устроить себе что-то похожее на выходной. Включив самый детский канал, где крутили Питера Пэна, с улыбкой от ушей я стал протирать пыль, которая лежала гладким ковром на всех поверхностях моего дома. И так вышло, что под свет солнца и нежность детского мультика, я не заметил, как стал убираться, наверное, впервые за всё то время, что я живу в своей квартирке. Всё началось с кухни, и через час она блестела, а я не чувствовал усталости, хотя меня ранее выматывали даже собственные вдохи и выдохи. После нашёл свой пылесос и понял, что тем особо пользоваться не умею, но через пару десятков минут я сообразил, как его включить, дальше дело было за малым. Но я никогда не признаюсь, что, будучи сыном науки, я не сумел разобраться с чёртовой машиной, хотя ранее до Хогвартса и всей той драмы, Малфоя, я мог сам создать едва ли не ядерную бомбу. И наверное, я мог бы и тогда, и даже сейчас создать бомбу, просто не видел возможной в ней пользы? Когда солнце стало обжигающе горячим, и мне неожиданно безумно захотелось есть, когда асфальт был таким горячим, что тот таял, я заказал самую жирную пиццу с ананасами и сыром, так, чтобы он вытекал за бортики, и я мог плавать в сыре, и конечно же с ветчиной. Мой обед обещали из-за жары доставить в течение часа, я против не был, ведь я больше не умирал, а значит и не торопился. Мои минуты перестали иметь тот угнетающий ранее меня смысл, я мог не торопиться, делать всё, что захочу, в своё удовольствие, и я впервые мог открыть бутылку хорошего вина, вдохнуть его аромат, налить немного в бокал, и не для того, чтобы напиться, а чтобы распробовать сорт и подумать, и возможно отказаться. И от этого совершенно глупого понимания моя улыбка становилась как у влюблённой девочки-подростка. Я был нелепо счастлив, обнимаясь с картонной коробкой, и для полноценного счастья мне, Гарри Поттеру, который Эванс, не хватало в тот день лишь Драко Малфоя. Кому интересно, отчего же в тот момент я обнимался с коробкой, я шёл в свою ванную, хотелось всегда там прибраться, я иногда даже пытался, но, как и любой, кто умирает, у меня в ванной была коллекция самых разных таблеток. Я мог тогда стать спокойно дилером, и мне бы таблеток на годы вперёд хватило для продажи таким тупым подросткам, каким был я. Но, когда я открыл шкафчики с лекарствами, где пестрили баночки рыжих оттенков с этикетками, шприцы и жидкости, от которых выворачивало наизнанку, и жить совершенно не хотелось, а лучше никогда не становилось, меня буквально передернуло. И тогда на пару минут я просто отключился, ведь ни одной таблетки в коробке не оказалась, зато возле моих ног их было с пару десятков вместе с баночками, а добрая часть препаратов была либо смыта в туалет, либо уже плавала в унитазе. Мне не важно было на самом деле тогда, кем я мог стать, ведь я улавливал лишь один факт, кем я переставал быть, и это было куда важнее, чем тот факт, что я не был больше человеком. Пускай я буду монстром из легенд про оборотней, пускай у меня могут быть блохи, хвост, и иногда я буду становиться большой собакой, всё лучше, чем быть мальчиком с жизнью красивой фарфоровой куклы. Это не было жизнью, никогда не было, вечные припадки, новые лечения, без какого-либо улучшения, я умирал всю свою жизнь, и забавно, тогда мне казалось, что начал я жизнь именно со смерти, вы же понимаете, что тогда я не просто уснул. Я бы хотел сказать, что моя уборка закончилась отмытой ванной и горячей пиццей, но, к сожалению, хороший день был оборван, когда я отнёс коробку с вещами, которые мне максимально сильно не хотелось видеть, в свою кладовку, и не ту, что портал в дом Дориана. Нет, то была самая обычная кладовая, я частенько убирал в неё то, что следовало либо выкинуть, или же начать носить с гордостью. И вот когда я открыл ту дверь, из кладовки выпала старая коробка с моими вещами, теми, что я носил лет в двенадцать-тринадцать, и вот сверху была моя любимая кожаная куртка, та самая, которую мне Джеймс отдал. Я помнил, как убрал куртку в кладовку, как запер за этой дверью не просто куртку и свои вещи, скорее так я хотел отпустить все свои чувства к Вульфу. Как-то печально улыбнувшись самому себе, я поднял старую коробку, мягко доставая старую потёртую местами куртку Джеймса, вспоминая, как было круто в ней сидеть у себя на пожарной лестнице в десять. Тогда и время было другое, Джастин был с Селеной, я не был королём, мне нравилось курить, и единственный мог друг был кем-то из сети. Тогда всё было иначе, и я не хочу сказать что-то типа тогда было лучше, нет, не было, но будучи младше, я был влюблён в мысль о любви, пускай моё сердце и было уничтожено. Оказавшись возле открытого окна, того самого, из которого я чуть меньше, чем год назад выпал, я присел на подоконник, глядя на то, как люди мучались за окном от жары. А я нащупал в кармане куртки старенькую пачку сигарет, тех самых дорогих чёрных, от которых мелким у меня шли мурашки по коже. Держа сигарету тогда в губах и мягко её закурив, я не давал никому обещания больше не курить, просто мне это было больше не нужно, но всё ещё необходимо. Поэтому, прикрыв глаза за пару минут до того, как мне всё же доставили еду, я блаженно затянулся, окунаясь в те редкие приятные воспоминания, ощущая при этом, как девственно чистые лёгкие заполняет порочно грязный дым. *** Пока я сидел в коридоре больницы, в очередной раз ожидая своих результаты анализов, то кусал губы и теребил пальцами край своей старой чёрной футболки, которую как раз нашёл вчера в кладовке. Время тянулось до мучительного медленно, как и обычно, в общем. Раньше я прятался в туалете с фляжкой и сигаретами, и не потому, что я алкоголик, я просто очень боялся снова узнать, что и без того короткий срок моей жизни вновь сократился, это уничтожало мою душу из раза в раз. Но вот он я, сидел живой и возможно здоровый, и единственное, что беспокоило меня, так это то, что я утром обжёг палец, когда готовил себе завтрак. А тогда я сидел и переживал, и чтобы это не было столь очевидным, я слушал. Мой новый слух был далёк от человеческого, я мог чётко слышать, как за дверьми больницы на первом этаже ходили люди, как говорили между собой или по сотовым, как играла музыка в машинах у людей, которые проезжали мимо, звук резины по асфальту, и всё это я мог чётко разобрать как отдельный звук, а не элемент какофонии. Увлеченный звуками извне, я даже толком и не сообразил, что рядом со мной буквально на место напротив кто-то сел, понял это лишь когда моего звериного обаяния коснулся цветочный аромат и запах детского питания. Эти запахи сложили личность в моей голове, молодой человек в лёгких кроссовках, словно готовый всегда бежать, сложно уловимый запах парфюма, но не его, женский. - Привет, Гарри, давно не виделись. – Рядом со мной сел Тео, его волосы были слегка взъерошены, а на лице красовался след от подушки, пока в его руке был стаканчик с дешёвым кофе из автомата. – Ты похорошел, даже удивительно, сначала не узнал тебя, хотя сейчас ты наиболее сильно похож на того мальчишку, которого я помню. — Это вполне было вероятно, в девять лет мне было не плохо, я не имею в виду свою жизнь, потому что, ясен пень, она быть в порядке уж точно не могла, но вот что касалось болезни, можно сказать на пару месяцев у меня была ремиссия, и я был почти здоров. Но главное в слове «почти». - Чего я здесь забыл, само собой подразумевающе. Но что тут делаешь ты в шесть утра? – Тео глупо, как я помнил из своих паскудных и не полностью восстановившихся воспоминаний, которые я снова и снова пытался забыть, улыбнулся, его глаза так искренне блестели, и даже на минуту я мог поверить, что тот мой стокгольмский синдром, который я направил на максимальную жертву Дмитрия, мог быть не диагнозом, а любовью. - У Габриэль корь. – Это был первый раз, когда я узнал имя дочки Тео, до этого я ту знал просто как малышку в люльке или на руках у матери. – Температура резко подскочила, Эрика пошла поговорить с врачами, а мне сказали ждать тут. – Люди из моего общества, где я рос дольше магического мира, назвали бы этот разговор просто ни о чем, ведь поднять тяжелую тему мы не могли, не хватало смелости, поэтому я старался не смотреть тогда в лицо Тео. – Ин же не в курсе, что король в городе, я прав? – Я не стал как-то отвечать, и просто кивнул, всё так же не смотря на собеседника, а лишь изредка поглядывая из-под ресниц. Повисла в очередной раз тишина, и мне откровенно хотелось выкурить сигаретку в туалете, ту самую, чья пачка лежала у меня в кармане чёрной куртки, которую я неизвестно вообще зачем взял с собой, ведь на улице стояла жара. И мне было слегка неуютно от своего желания убежать, ведь мне тогда надо было принять тот факт, что я не мог чувствовать себя уютно даже с теми, с кем я пережил нечто такое. Тео был мне другом, не смотря ни на что, мы все были когда-то друзьями, и в какой-то момент мы стали семьёй. И словами не передать, через что я прошёл с теми людьми, да, я больше не говорю своей семье, как люблю её, но это не отменяло моей любви к ней. И, возможно, именно поэтому мне было столь стыдно и хотелось сбежать покурить, не потому что я не любил, а потому что был виноват. А сил сказать вслух у меня не было тогда, не было и сейчас, ведь на то нужна смелость, а у меня были только сарказм, вино и сигареты. - Гарри, почему не смотришь на меня? Чувствую себя из-за этого нежеланным в твоих глазах. – И от того вопроса меня всего передернуло, ведь я вспомнил Эффи, никогда её не вспоминал, честно, думал и не вспомню. Но вдруг у меня в голове вспыхнуло её красивое лицо, глаза цвета рома с мёдом и губы, красивые, но такие колючие на речи. И именно одну из таких речей вообще-то я и вспомнил, это было в тот чёртов день, когда её убили по моей вине, последнее, что мне сказала Эффи было: «Ну тогда и живи всю жизнь как скот в загоне, чёртов слабак». - Мне перед тобой невыносимо стыдно, я поздно всё вспомнил тогда… – Прекрасный разговор для шести утра, не находите? Но мне было тогда так приятно сказать то, что я думал, при этом не волнуясь о последствиях, ведь после я бы нашёл время всё исправить. – Я раньше думал, что люблю тебя, целовал твои губы, спал с тобой, хватался, когда было страшно, но в нужный момент просто забыл. – И тогда я посмотрел в лицо своему другу, не хотел терять людей из-за своего токсичного характера. – И вспоминал я лишь изредка и то в моменты глубокого страха, и то не тебя, а трупы, а когда мне изредка снился подвал, я мог вспомнить исключительно Энзо, и его горячие руки. – У вас такое бывало, что думаешь о человеке и ничего не слезинки, даже особо сильных чувств не было, а вспомни случайно его руки, и всё, из глаз посыпались словно жемчуг слезы. - Я тоже скучаю. – Помню, как улыбнулся тогда, мне было так хорошо впервые за очень долгое время от простого «я тоже». – Возможно, ты этого не помнишь, но, Гарри, мы могли заниматься сексом, но спал ты только в руках Энзо. – Я правда не помнил, честно, даже спустя очень много лет, у меня не получилось это вспомнить, но я был рад думать о чём-то нашем вечном с Ларензо, ведь я правда очень сильно любил его. – И, Гарри, не мне это говорить, точно не парню, у которого мозг как суперкомпьютер, но… – Мне тогда было так приятно говорить с Тео, ведь все его сравнения были таким магловскими, и я забывал обо всём магическом в тот миг, и о страхах тоже. – Попытки забыться — это значит постоянно помнить. – И тогда я всё же посмотрел не только в лицо Тео, я заглянул ему в глаза, те самые разноцветные глаза, один невообразимо зелёный, а другой сапфирово синий, как у Сириуса. - Знаешь, двадцать пятого мая в семь сорок вечера умер мой крёстный отец, а до него Энзо, а до нашего Ларензо умер в начале прошлого лета мой очень дорогой друг, его звали Дориан. – Мой голос тогда так неистово дрожал, и плакать хотелось так сильно, но я отводил глаза и боролся с эмоциями, чтобы закончить мысль. – Все, кого я люблю, неестественно быстро умирают. – Тео тогда было открыл рот, чтобы что-то возразить или добавить, но я мягко накрыл рукой его пухлые губы и уверено сказал. – Знаешь, я никогда не буду бояться умереть, потому что там будут ждать они все, начиная от моих родных родителей и заканчивая Энзо. – Глаза Тео тогда были невообразимо красивыми, в них можно было потерять себя, как в сказках про зачарованный лес. И губы Тео мягко целовали мою ладонь, пока наши глаза слегка тонули друг в друге, и это было приятно, потому что было правдой, потому что я был счастлив в тот момент в больнице, когда ждал свои анализы. – Хочешь, скажу тебе кое-что первому? - Хорошее или плохое? – Тогда на меня нашло озарение, краем слуха я услышал звук небольших каблуков и чуть более яркий запах цветочных духов Эрики, которая, держа дочь на руках, искала своего чудного мужа. - Ну, смотря как это воспринять. – Просто вот для Пенси и Блейза новость, что я не умер, хорошая, ведь так как-то вышло, что для них я стал дорогим человеком в их жизни, но вот тому же Волан-де-Морту новость о моём выздоровлении вряд ли по душе. – Мне сказать? - Конечно, я хочу знать. Если тебе плохо, я могу помочь, если тебе хорошо, безумно хочу за тебе порадоваться. Гарри, ты мой друг, ты моя семья, и я ни на минуту никогда не злился на тебя. – Убрав всё же руку от губ своего друга, уже не особо сдерживая чувства, я повернулся к Тео лицом, чтобы крепко обнять, уткнувшись носом в его шею и понять, как же сильно мне не хватало простого человеческого тепла. - У меня ремиссия, я больше не умираю, я доживу до совершеннолетия твоей дочки и подарю ей красивую машину. – Тео буквально отскочил от меня, смотря так, словно я больше не был человеком, а стал, не знаю, богом, который сошёл с небес на землю и подал ему руку. И именно в тот момент своего мужа нашла Эрика, быстро к нему подойдя. - Тео, я всю больницу перекопала, пока нашла тебя, можешь радоваться, наша принцесса в порядке. – Сказала Эри, после чего поцеловала дочку в милом синем платье в лобик, а я и забыл тогда, какая взрослая уже дочь моих друзей, ведь девочке уже было пять лет, и она крепко обнимала свою маму за шею, поглядывая на меня, пока её отец всё ещё вспоминал, как там дышать надо было. – О, Гарри, и ты тут, хотя увидеть тебя тут неудивительно. Как дела? – Было слегка грубо, чувствовалось, что Эрика всё ещё злилась на меня за то, что я похитил мёртвое тело нашего общего друга, сжёг его и отвёз неизвестно куда прах, чтобы просто скинуть его со скалы. – Выглядишь неплохо, но ты прости нас, у больницы ждёт Кэрри, иди надо, так что… – Эрика не успела договорить, ведь её любимый муж неожиданно резво оторвал меня от земли, а я обнял его руками за шею и ногами за талию, мечтая в тот момент просто не упасть. От Тео в ту минуту сладко пахло магнолиями, он смеялся, и на своём плече я ощущал как та самая старая футболка, которую я, честно говоря, утащил из вещей Джеймса, становилась мокрой. – Тео! – Но вместо того, чтобы покорно послушаться свою жену, мой когда-то в далеком прошлом любовник ещё крепче обнял меня. - Повтори то, что сказал, повтори, я боюсь, что мог ослышаться. – Тео плакал так чисто по-детски от счастья, плакал, пока Эрика с вопросом смотрела на меня, обнимая точно так же дочку, как меня обнимал её муж. В тот момент, когда Ханна тихонько вышла из своего кабинета, а в конце коридора, крутя на указательном пальцы ключи от машины старшего брата, появилась Кэролайн, я понял, что любить можно по-разному… Кто-то хочет, чтобы ты был только его и ничьим более, а кто-то как Тео, желает тебе быть счастливым. Допустим, меня убили в лесу, меня похоронили, я с ужасом очнулся в могиле, еле выбрался, и меня едва не убили друзья, но этот момент, когда Кэрри застыла за спиной у Эрики и Тео плакал на моем плече, был лучшим за весь прошлый год. Даже мои отношения с Драко не делали меня столь счастливым, как мои друзья, люди, которые моя семья, мои магглы. - У меня ремиссия. – Кэролайн уронила ключи, закрывая руками свой рот, начиная мелко дрожать, а по щекам Эрики покатились слёзы, и она растворилась в той самой улыбке, которой мне очень сильно не хватало с девяти лет. – Я больше не умираю. – Ханна мягко, как могла только она одна, положила руку ко мне на спину и начала легко гладить, смотря на меня и легко кивая, словно говоря: «Да, моё Солнышко, ты будешь жить, ты больше не болен».