Заложник одной молекулы

Тему выписали уже к утру — мальчишка ушел на своих двоих, прижимая к груди забинтованную руку. Растяжение запястья и рассеченная бровь — вот и весь список полученных им в аварии травм. Ну, еще легкое сотрясение мозга. Омежку странно потряхивало, голова кружилась и болела, ныл низ живота… Мелочи, не стоящие внимания. Забравший осиротевшего подростка в усмерть простуженный немолодой сосед-бета выдал Темке пару обезболивающих таблеток, уложил спать и оставил — мужчине предстояло опознавать в морге погибшего альфу и хлопотать о похоронах, ведь Артем был еще слишком мал, чтобы справиться самостоятельно. Последующие двое суток пролетели для юного омежки, как в тумане: по уши накаченный лекарствами, он, мало чего соображая, валялся перед включенным телевизором, отказывался от еды и тупо пялился в экран. Тело вело себя странно — нытье и спазмы в низу живота нарастали, кожа приобрела непонятную чувствительность, соски и промежность зудели, а трусы почему-то все время мокли сзади. Ощущения раздражали, но оглушенный препаратами, неопытный и выросший без папы-омеги мальчишка приписал их к побочным явлениям обезболивающих. Утро похорон отца встретило Темку промозглой сыростью. Было холодно, с укрытого пеленой серых туч неба сыпал мерзкий мелкий дождь. Кое-как приняв душ, шатающийся от слабости подросток запихал в трусы подвернувшееся полотенце, чтобы сохранить сухими джинсы, натянул самый теплый свитер и выполз к поджидающему на кухне соседу. Есть по-прежнему не хотелось. Равнодушно отодвинув тарелку с омлетом, мальчишка поглядел на отчаянно сморкающегося бету, закинул в рот предложенные им таблетки, запил соком, объявил, что готов — и они поехали на кладбище. Проводить отца собралось совсем немного народу: три или четыре пожилые пары, несколько альф и омег помоложе, в основном соседи по дому и сослуживцы. При приближении Артема, ведомого под локоть соседом, альфы резко запринюхивались и забеспокоились, но погруженный в лекарственное облако омежка по-прежнему ничего не замечал: его как раз накрыло дурманной волной. Подросток, едва передвигая подкашивающиеся ноги, проковылял к свежей могиле и застыл, пытаясь сообразить, где он и зачем его сюда привезли. Ноздри защекотал запах свежесваренного кофе, от него по телу побежали сладкие волны, низ живота свело судорогой, полотенце между ягодиц стремительно намокало… Пошатнувшись, Артем едва не рухнул в яму, ухватился за подоспевшего соседа-бету и почти повис на нем. Сознание плыло. — Максим Петрович, это не мой отец… — пролепетал несчастный, зацепляясь взглядом за застывшее восковой маской, загримированное лицо на атласной подушке. По щекам подростка побежали слезы. Кофе. Кофе и еще раз кофе. Много кофе. Аромат напитка проникал под кожу, сводил с ума. Его хотелось трогать руками, рядом в открытом пока гробу лежал отец. Чужой. Неподвижный. Он никогда больше не улыбнется, не взъерошит теплой ладонью Темкины волосы, не скажет с укором «растяпа» на очередную сотворенную им неловкость… В груди родилась и начала стремительно разрастаться пустота, и Артем позволил ей поглотить себя. Дико вскрикнув, мальчишка (и откуда только силы взялись) оттолкнул с дороги соседа, отшвырнул траурный венок и рванул с кладбища. Прочь от гроба и мертвеца в нем. Прочь от сочувствующих, и от мраморных памятников. Прочь от резкого запаха мокрой свежей земли. Бежать! И Артем бежал. Он мчался, почти полностью утратив разум, натыкаясь на оградки, спотыкаясь, падая, расшибая колени и локти, и снова вставая. На пути подростка вырос кладбищенский забор, но не остановил — юный омежка перемахнул досадную преграду, словно взбесившийся кенгуру, и колобком выскочил на шоссе, прямо под колеса едущего по своим делам такси. Водитель сумел избежать столкновения чудом. Тормоза взвизгнули, машину повело на влажной дороге и крутануло, но в кювет не выбросило. Слегка задетый бампером Артем откатился к обочине, повозился и сел: лишь для того, чтобы успеть увидеть летящий в лицо немаленький кулак водителя и его совершенно белые от пережитого ужаса глаза. В ноздри опять рванулся запах кофе… Таксист так и не ударил — изменившийся ветер швырнул ему в лицо горсть мелких водяных брызг и щедро окатил ароматом юного пробудившегося для страсти тела. Несколько бесконечных мгновений мужчина и подросток смотрели друг на друга: омежка — испуганно и непонимающе, альфа — потрясенно. — Ооооо… — наконец протянул мужчина. — Вот оно что… Иди-ка сюда, малыш! Волна кофейного запаха обдала скорчившегося в луже подростка, подхватила и кинула в объятия незнакомца. Приоткрывшийся в немом крике юный ротик решительно накрыли твердые, но нежные губы, сильные руки подхватили, подняли, прижали, ощупали через свитер бока, шустро проникли под задравшуюся сзади на спине одежду и заскользили, лаская, по пояснице и ребрам. И это было хорошо, очень приятно и казалось абсолютно правильным… «Я — идиот, — вяло подумал Тема, выстанывая в чужой рот свой первый в жизни поцелуй. — У меня же течка»… Это оказалась его последняя связная мысль — пальцы незнакомца пробрались-таки под ремень, коснулись залитой смазкой ложбинки между полупопиями, и Тема снова закричал, пронзенный восхитительно сладкой судорогой. Он хотел, да что там — жаждал, и гораздо большего, чем пальцев… Альфа затащил несопротивляющего подростка в машину и буквально швырнул на заднее сиденье. Он сдирал с мальчишки одежду, рыча диким зверем, и Тема неумело помогал ему, ломая ногти и вырывая с мясом пуговицы. Стянув с омежки джинсики, мужчина закинул его сами собой разошедшиеся в стороны ножки себе на плечи и, наскоро раскатав по торчащему колом возбуждению резинку презерватива, не жалея явно девственного тела, лишь слегка растянув, одним длинным толчком вломился до упора в обильно текущую тугую дырку. — Ну и тощий ты, малыш, — хмыкнул альфа прямо в расширившиеся от боли зрачки подростка, замирая на несколько секунд. — Кости везде. Тебя что, родители не кормят? А потом он двинул бедрами, начиная раскачку, и Тему выгнуло дугой — член внутри задел какую-то точку, срывая в пучину неконтролируемой и не размышляющей животной похоти. И время для омежки перестало существовать. Артем не помнил дороги обратно в город. По пути таксист почти беспрерывно ласкал нежданно привалившее ему счастье, периодически останавливаясь, чтобы получить очередной совместный оргазм, и обезумевший от желания подросток сам, с нетерпеливыми стонами и всхлипами, насаживался на уже не защищенный презервативом чужой член. Он кричал, вцепляясь в пахнущего кофе мужчину, сжимая его таранящую плоть колечком ануса, бился в волнах наслаждения и не мог насытиться — течка стремительно набирала обороты. Потом подросток каким-то волшебным образом оказался на большой, пусть и незнакомой кровати, и снова бился, выкрикивая сорванным горлом бесконечные «да» и «еще», и его трахали, трахали, трахали — на животе, на спине, усадив верхом и поставив в коленно-локтевую… У таксиста начался гон, и утонувшие в страсти любовники не могли, да и не хотели останавливаться. Они выжимали из собственных тел все соки без остатка — без воды и питья, без душа и перерыва на сон. Секс марафон длился без малого четверо суток, и закончился позорным бегством альфы — мужчина совершенно выдохся, а Тема еще тек. Его взбесившийся организм продолжал требовать ласк и проникновений. Течка не прекратилась ни на пятый день, ни через неделю. Несчастный, изнывающий от желания подросток метался по сбитым, насквозь пропитавшимся потом и смазкой простыням и умолял взять его — хрипло, горячо, жалобно, лаская самого себя и нуждаясь отнюдь не в пальцах. На восьмой день альфа окончательно убедился, что с подобранным на шоссе омежкой неладно, и испугался — подросток ничего не ел, почти не спал и истаивал на глазах, из просто худенького превращаясь в тощего заморыша. Мужчина пытался давать подростку блокатор, который почти не помог и привел лишь к приступу галлюцинаций. И тогда таксист дождался вечера, завернул текущего, сходящего с ума в неудовлетворенном желании и несущего околесицу чужого омежку в одеяло, затолкал в машину, отвез на другой конец города, высадил на обочине, возле парка, и уехал. Он не желал нести никакой ответственности за паренька, ненадолго ставшего его любовником и у которого даже имя спросить не удосужился.