Как приручить человека. (О доверии, верности, вере...)

Поменяли то на это, Так разэтак, раз уж так, Убивай в себе поэта, Продавайся за пятак.

      Худшее рабство — быть рабом своих страстей. Худшее бессилие — неспособность контролировать самого себя. Старые навыки утеряны вместе с памятью тела, значит, будем восстанавливать. Следующий необходимый шаг не пугал, но вызывал отчетливое физическое отвращение.       Лем не имел права на осечку, набирая своих первых людей, поэтому личная преданность на грани обожания была наиглавнейшим критерием отбора. Но теперь трудно было найти среди них того, кто сперва убедительно объяснит задачу троим ненужным ни для чего другого отморозкам, а потом втолкнет к ним в камеру хорошо одетого, холёного и донельзя высокомерного парня, которого неизвестный «господин» велел навсегда вылечить от излишнего самомнения, только не убить ни в коем случае.       В результате Лем выбрал Тасвия и просто сказал: — Знаешь, я обдумал твоё предложение, насчет полного контакта. И пришел к выводу, что это работа не по твоему профилю.       Тасвий стал высококлассным телохранителем задолго до того, как попал на «Черный ветер», а значит умел не задавать лишних вопросов, выслушивая указания хозяина. Только одобрительно кивнул на последний приказ: после всего перестрелять исполнителей к демонячьей матери.       Лем раскидал по заместителям задачи на ближайшие пару суток, оставил в каюте офицерский мундир, и, легко перевоплотившись разумом, успел еще при открываемой двери скандально прикрикнуть: — Руки убери, падаль!       А потом, когда щелкнул замок, обернулся и, продолжая принимать выбранную роль, медленно скатился от наглости к панике при виде трех многообещающих ухмылок.       Это был идеальный сценарий личной психокоррекции, именно тот сюжет, которого следовало избежать. Именно то, что бывает с людьми, слишком поверившими в собственную неуязвимость. Почувствуй падение, почувствуй, насколько ты ничто, насколько властен над тобою тот, кто может вот так бросить тебя на расправу жестоким и жадным тварям.       На этот раз Лем не дал младшему брату ни единого шанса, полностью сконцентрировавшись на роли жертвы и на воспоминаниях — на самых невыносимых эпизодах «своей» прошлой жизни. А потом уже не требовалось усилий, были только боль и отвращение. Потом не было ничего.       Лёжа в регенерационной ванне, Лем прислушивался к себе и насмешливо улыбался. Всё-таки человек — очень простое существо, очень телесное. Реальность, данная в ощущениях, всегда понятнее тысячи умных мыслей и правильных слов. Может быть, дело вовсе и не в «младшем брате», просто действительно легко потерять края, когда твой мир сперва рухнул в тартарары, а потом сразу оказался ограничен кораблём, где местные всесильные боги — Сахаал и четверка его младших подобий — неустанно держат над тобою ладони, защищая от малейшей невзгоды. Легко забыть, что такое отношение великих — отнюдь не безусловная данность, что оно — результат кропотливой работы в прошлом, и необдуманное поведение может мгновенно разрушить всё. И тогда пережитое несколько часов назад однажды окажется отнюдь не личным выбором ради вправления мозгов.       Ничего нового, да, старик? Но сейчас, на минимальной дозе обезболивающего, эти рассуждения стали куда более прочувствованными и искренними. Всё-таки клон некоторым образом начинает жить с нуля, а это очень вредно — начинать сразу с высокого статуса, плохо сказывается на основных жизненных навыках. — Рал, бывало, подкидывал мне очень интересные идеи, утонченные, если ты понимаешь, о чем я. Но мне казалось, что Лем совершенно не интересовался подобными способами расширения чувственного опыта. И за вашим первым клоном я ничего такого не замечал, а я следил ооочень внимательно, по вашей просьбе, разумеется. Ну и как впечатления?       Фиррентис-Примарис склонил голову и поднял брови, натягивая причудливые шрамы на месте глаз — продемонстрировал живейшую заинтересованность. Фиррентис-Септимус в это время шаманил над приборами, не обращая никакого внимания на разговор. — Отвратительные, как и предполагалось! — Лем снова осторожно улыбнулся. — Увы, я прост и приземлен в своих предпочтениях и совершенно не способен понять чувственных изысков… Фиррентис, а сделай мне вокс-модулятор в горло, говорить больно. — Ты проинформирован, что заживление после имплантации тоже займет некоторое время и будет сопровождаться болевыми ощущениями? — Вот сейчас и ставь, сейчас мне пара лишних разрезов погоды не сделают. — Это логически несовершенное утверждение! — Фиррентис быстро покивал и прищелкнул зубами, что обозначало короткий смешок.       Лем фыркнул в нос, затем яростно изобразил глазами, что смеяться сейчас категорически отказывается. — Я выполню твое пожелание, но потом ты воспользуешься данным устройством, чтобы провести со мной полноценный акт коммуникации. Уточнение: то есть не свяжешься сразу со своим секретариатом. Мне чрезвычайно интересно сравнить некоторые показатели самосознания и мировосприятия реплицированных копий, но из доступного материала только досточтимый Трэс был сколько-нибудь коммуникабелен, причем я не уверен в достоверности многих его сообщений. — У самого семь клонов, а поговорить не с кем… — Уже восемь. Обмен данными осуществляется в полном объёме, однако большая часть информации полностью дублирует ранее полученную. Основной исследовательский интерес в данный момент представляет наблюдение за осознавшим себя репликантом до подключения его к сети.       Еретех умолк, соблюдая социальный протокол «равноправный и равноценный обмен несущественной в данный момент информацией между доброжелательно настроенными разумными гуманоидами». Лем еще раз многозначительно поморгал, но Фиррентис ответил непонимающим треском передатчика. Пришлось снова шевелить губами. — Давай ты не будешь ждать наводящих вопросов, мне больно. Просто рассказывай, а я прокомментирую потом, когда говорилка заживёт. — Допустимо! — Фиррентису не терпелось развить мысль. — Начиная с Квартуса, каждый следующий репликант помещался в условия неопределенности статуса и нехватки данных. При этом в его сопроцессоре возможность какой-либо связи была заблокирована механически. Таким образом мы имели возможность наблюдать внешние проявления его деятельности, а впоследствии получали доступ к его сопроцессору для считывания и анализа способов принятия решения.       Тема была явно вдохновляющая, еретех начал интенсивно дергать обрезками губ вокруг обнаженных десен и жестикулировать инъектором. — Меня чрезвычайно интересуют подобные задачи, но, как я уже сообщал Ралу (с эмоциональным оттенком «сожаление»), в мире не так много по-настоящему неопределенных обстоятельств. Теперь же я имею возможность самостоятельно моделировать подобные обстоятельства, предоставляя поиск решения полной интеллектуальной копии себя, не имеющей при этом информации о внутренней структуре задачи. А потом получаю доступ к сведениям о механизме поиска решения. Таким образом, репликанты являются посредниками для получения мною желаемого состояния эмоционального и интеллектуального удовлетворения.       По внешним признакам смоделированной тобой для себя ситуации я сделал косвенный вывод, что имеет место некоторое совпадение интересов в смежных областях самопознания. Если этот вывод корректен, я был бы чрезвычайно заинтересован в обмене информацией. — Ты еще на технис перейди. Я тебя еле понял. Отвечу потом, хорошо? — У тебя очень необычное отношение к физическому дискомфорту, — оптический мехадендрит почти коснулся лемова лица, видимо подробно изучая источники этого самого дискомфорта. — Демонстрируемое тобой сейчас поведение совпадает с имеющейся информацией о твоём прототипе, однако противоречит твоим действиям в ближайшем прошлом. — По!-том! — раздельно выдохнул Лем. — Горло. Модулятор!       Рал действительно в своё время приятельствовал с Фиррентисом, иногда изобретая для него оригинальные пытки — по большей части, психологические. Правда, Рал же и обломал еретеху малину: просветил Зо Сахаала, что от его манеры за мелкие проступки пальцами выдирать из виновного куски кожи Фиррентис в восторге, а попадая под полноценный заряд капитанского гнева — испытывает физиологическое удовольствие. Капитан сделал выводы, и жизнь его личного техника стала заметно более пресной.       Судя по всему, сейчас Фиррентис безоговорочно перенес ту давнюю симпатию на нового Лема. А значит, следует воспользоваться интересом еретеха, чтобы всячески укрепить такую взаимовыгодную дружбу.       Лем одернул себя и вернулся к генеральной уборке в собственном сознании.       Следующие двое суток Лем педантично соблюдал рекомендацию Септимуса насчет полного телесного покоя, попросив только перевезти себя из медблока в собственные комнаты. Время вынужденного бездействия он посвятил вдумчивому обустройству своих апартаментов. Подобрать более изысканную мебель, поставить в приоритеты своим людям хоть из-за обшивки достать кого-то, способного сделать монохромную — молочным по белоснежному — роспись на нескольких ширмах. Запустить среди ищущих расположения офицеров достоверный слух, что старший помощник в плане подарков предпочитает серебро и сугубо утилитарные вещи вроде письменного прибора или люминофоры в светлой оправе — будет из чего выбрать более-менее пристойную обстановку. Озаботиться униформой для своих людей: оттенки светлого льна и теней на снегу и немного серебряного шитья.       ….Видишь, как здесь покойно и светло? Ты хорошо служишь своему капитану, он щедр и милостив к тебе сверх всякой меры. Было бы глупо потерять всё это, правда? Время делать глупости давно прошло, ты знаешь цену авантюрам и уже не готов её платить. Наслаждайся тем, что имеешь, бери то, что пожелаешь, прилагай старания к тому, чтобы и дальше сохранять расположение сильных и почитание низших…       Уже под конец вторых суток Примарис затребовал обещанный акт коммуникации, и отказываться Лем не стал. Коммуникация не обошлась без периодического одергивания еретеха, который в азарте познания то и дело переходил на совершенно непотребный канцелярит, но в целом оказалась увлекательной для обоих. Фиррентис, как выяснилось, был не посвящен в концепцию подготовки сознания прототипа для съема матрицы с измененными психическими характеристиками и теперь загорелся идеей провести серию экспериментов над собой. А Лем, пользуясь случаем, получил максимально подробные сведения о своем предшественнике Дэнни и проникся законной гордостью творца.       У них действительно получилось, младшенький даже в стеснённых условиях «Черного Ветра» успел оторваться за всех остальных братьев — прошлых и будущих, и Фиррентис с явным удовольствием пересказывал наиболее яркие его выступления. Массовая драка в казарме ксаррантцев — сам спровоцировал, сам усмирил, сам больше всех пострадал. На пять суток застрял в релаксариуме младших техников, там на спор перепил огрина, чуть не умер от отравления, но вовремя связался с одним добрым еретехом, и это был не Уриэль. С Уриэлем, кстати, несколько раз спарринговал, потом с ним же спарринговал на раздевание, потом Лем велел всё-таки изъять это видео из корабельной сети, а вот на «Стэлле» дата-слейт трепетно хранился и копировался — Уриэль-то в том спарринге победил во всех смыслах. У Фиррентиса «взял поиграть» экспериментального боевого сервитора с частично сохранным интеллектом и поиграл — уболтал его (сервитора) на партию в регицид. Читал досточтимому Зо Сахаалу лекцию по человеческой сексуальности на живом примере сахааловых собственных рабов и до того убедительно, что Сахаал пожелал практических занятий. Неоднократно. И Дэнни, и досточтимый легионер выглядели довольными, но доступа к записям Сахаал не дал. — Да, пожалуй, хорошо, что так мало команды сохранилось с тех времен, — отсмеявшись констатировал Лем.       Скорее всего, подобными соображениями руководствовались и те трое. Данию дали развернуться в полную силу, примериться к своему новому стилю и характеру, чтобы потом просто отсечь большую часть репутационных последствий. На «Шепоте» он наверняка развлекался более сдержанно, а каким его запомнят на «Чёрном Ветре», было уже не важно. Никто ведь не думал, что капитан настолько соскучится.       Лем хорошо представлял, на что способен маленький брат, решивший пополнить список безумных достижений. У неискушенного, в общем-то, Сахаала просто не было шансов остаться равнодушным или разочарованным.       Когда за Фиррентисом закрылась дверь, Лем привычно обернулся к зеркалу. Да братишка, подставил ты меня, однако; подложил, прямо скажем. «— Как к тебе обращаться? Лем, Дэнни, или возьмешь другое имя? — Ты ведь хотел обратно своего старпома? Меня зовут Лем, досточтимый капитан Сахаал, мы уже давно знакомы. — Как скажешь...»       В тот момент Лем решил, что смущение в голосе капитана вызвано неоднозначностью ситуации в целом, теперь же смысл диалога стал понятнее. Я не знал, на какой вопрос отвечаю, надо более внятно формулировать свои пожелания, досточтимый легионер.       Лем холодно смотрел на своё отражение. Смотрел до тех пор, пока бешенство не ушло с лица, уступив место привычному спокойствию.       Чего ты так вызверился, старик? В целом, не так плохо, скорее даже хорошо. Нам заботливо подготовили еще один способ сохранять благорасположение господина. Не кривись, старик, давай повторим еще раз: «моего господина». Который дал мне всё, начиная с самого факта существования, который — царь и бог на этом корабле. И который мне благоволит. И который зачастую очень нехорошо поступает с теми, на кого его благоволение не распространяется. И которому легко быть милостивым к полезному, тактичному, послушному человечку; и давай не будем усложнять ему эту задачу — быть милостивым — ему и так непривычно.       Не будем разочаровывать великого Зо Сахаала. Как минимум — уточним, правильно ли мы теперь всё поняли.       Из зеркала смотрел Лем. Бешеный мальчишка остался едва различимым бликом на дне зрачка, и это было немного грустно, но безусловно правильно.       Закончив ежедневный доклад и получив решения по требующим личного вердикта капитана вопросам, Лем передал инфопланшет секретарю и отослал его работать дальше. — Есть еще один вопрос, по которому я хотел бы знать твое мнение, досточтимый Зо Сахаал.       Легионер качнул рогатым шлемом, подтверждая готовность слушать. — Я не счел нужным сразу более подробно изучить информацию о моём предшественнике, и это была ошибка. Я не вполне осознавал, насколько разными были Лем и Даний и насколько разным было их поведение в твоём присутствии. Теперь я в полной мере проинформирован об этом различии и хотел бы уточнить, кого именно ты ожидал получить в результате повторного клонирования.       Сахаал неопределенно хмыкнул: — Некое приятное сочетание их обоих, я думаю.       Лем понимающе склонил голову. — Личность копии весьма пластична в первое время. В самом первом разговоре ты сказал, что тебе нужен старший помощник на корабле, и я принял эти слова как руководство к действию. Но если я неправильно понял твое пожелание, всё еще поправимо. Я могу быть разным, капитан.       Демоны в мелочах, в полутонах и игре теней. Лем просто стоял, но его чеканная офицерская выправка обратилась в грациозную стать танцора. Едва дрогнули губы — не улыбка, но её обещание. — Ты сам-то чего хочешь? — голос легионера прозвучал устало, может быть даже с обидой, как-то слишком просто и искренне. Лем не стал даже пытаться удерживать себя в выбранной роли. Зато сумел сохранить мягкие, увещевающие интонации без злобы и горечи и подобрать нужные слова — достаточно откровенные, но не враждебные. — Сейчас это уже не важно, капитан. Сейчас я просто хочу жить, по возможности — хорошо. Уже не важно и то, чего МЫ хотели раньше, когда уничтожали информацию в клонировальной машине. Важно то, чего хочешь ты, потому что ты уже вернул меня себе. Мы хорошо ладили прежде, и я знаю, что такое возвращение — далеко не самое худшее, что могло случиться в жизни, а коль уж я в Вортексе, то твой корабль — самое предпочтительное для меня место. Раз уж ты решил — так, то тебе и дальше решать, для чего я тебе здесь нужен. Я действительно с равной лёгкостью могу быть и Лемом, и Дэнни, тебе достаточно только сказать.       Если бы Сахаал мог, он, вероятно, ответил бы распечаткой с самописца. Но и произнесенные вслух, его слова были как серый оттиск на желтоватом пластике — блеклое подобие живой человеческой речи. — Я услышал тебя. Меня устраивает твоя работа на корабле сейчас. Но и к любым изменениям в твоём поведении я отнесусь с пониманием. — Благодарю, капитан. Я могу идти? — Иди.       За закрывшейся дверью капитанской каюты Лем позволил себе короткий удовлетворенный кивок. Недопонимание устранено, и следует поблагодарить досточтимого Зо Сахаала за предоставленную свободу самоопределения. Это были успешные переговоры.       Теперь можно спокойно возвращаться к делам.