Глава 8.
14 декабря 2016 г., 18:43
Лем знал, что свет может причинить боль. Когда он слишком ярок, когда мельтешит вспышками стробоскопа, когда нет возможности закрыть глаза и отвернуться. Свет может дезориентировать, вызывать головокружение и тошноту. Панику.
Было глупо думать, что тьма милосерднее света. Поначалу кажется, что к ней можно привыкнуть. В конце концов, затемненные помещения встречаются во вселенной довольно часто, и человек умеет приспосабливаться — на время — к неприятным условиям внешней среды. Но потом оказывается, что от тьмы невозможно отвернуться, а когда закрываешь глаза, то под веками снова окажется тьма. Неизбежная тьма дезориентирует, вызывает головокружение и тошноту. Панику.
— Проблемы? — Трэс притормозил, синхронизируясь со сбившимся шагом Лема.
— Нет. На декомпрессию похоже. Хотя нет, — Лем глянул на ауспекс. — Давление в норме. Может, в шлюзе было завышенное.
— Я не заметил.
— А может я просто устал.
— Хм.
Трэс покосился с сомнением, но развивать тему не стал.
Будь благословенна привычка. Есть простые вещи, которые надо сделать, вернувшись на свой пост после длительного отсутствия. Собрать отчеты, просмотреть сводку происшествий, тепло ответить на приветствия заскучавшей свиты, принять официальные рапорты, по нескольку минут поболтать с «особо близкими» людьми, задать вопросы об официально-приоритетных делах. Привычка спасает, если ты дезориентирован и в панике. Если за пару несчастных месяцев в обшарпанных и местами побитых выстрелами, но всегда светлых коридорах чужих кораблей успел отвыкнуть от вечной тьмы.
Лем ясно понимал, что на самом деле это просто срыв, отсроченные последствия нечеловеческого напряжения прошлого месяца. Отдыхать надо вовремя, вот что, а не новоделанного псайкера нянчить и чужих бывших и будущих правителей успокаивать. То, что психоз подкрался именно сейчас — скорее добрый знак, это хорошо, когда накрывает строго после, аккурат в шлюзе родного корабля. Могло быть и хуже, а сейчас уже не беда, справимся, не в первой. Справлюсь.
Он уже почти взял себя в руки, дослушивая сводки событий, когда очередное сообщение вошло ножом под лопатку. Даже не само сообщение — докладывавший адъютант, кажется, не понимал, что говорит. Но сидящий на табурете у стены Шими так виновато сгорбился, что Лем понял всё, еще толком не вникая в формальный повод.
Этот формальный повод был жалким. Просто некий Тапарко — стюард из заповедника — не поделил что-то с техником группы экстренного реагирования. Вышла драка в недозволенном по корабельному Уставу месте. Мелкое происшествие, каких было уже множество, поскольку даже лучшие люди не совершенны. Такие происшествия заминают, разрешают на уровне палубных офицеров, сводят к случайности, к неумышленным лёгким телесным повреждениям — к ситуациям, не подлежащим официальному разбирательству. Но вот именно эта драка оказалась в слепом пятне дежурного адъютанта заповедника. А потом следующий дежурный не нашел общего языка с палубным офицером. Потом в камеру к Тапарко вошел один из младших дознавателей и просто спросил, а стюард полностью признал свою вину.
Потом вмешалась буква давнего приказа. Люди из заповедника неприкосновенны, поскольку за каждого из них старший помощник — дословно — «готов поручиться головой». Напомнить же об этом поручительстве своему старшему помощнику может только сам капитан. Так что теперь виновник драки находится в одной из немногочисленных камер блока дознания, его хорошо кормят, и к нему пальцем никто не прикоснулся. А Митрих — глава собственной безопасности «Черного Ветра» — строго по долгу службы ждет официального решения по этому мелкому инциденту, которое, очевидно, будет принято по возвращении главного ответчика из длительного посольства. Вместе с Митрихом этого решения с интересом ждет половина личного состава крейсера, потому что слухи успели расползтись, и теперь это уже вопрос не дисциплины, а политики.
Лема снова замутило. Череда изящных дипломатических компромиссов, рывок через простреливаемый коридор за спину к надежному Трэсу, обморочный шепот Верховного Связующего… эти свежайшие воспоминания со вкусом жизни рассыпаются невесомым пеплом здесь, во владениях Повелителей Ночи. Повелители Ночи недовольны, если кому-то дышится слишком легко, если кто-то забывает чувствовать себя бесконечно виновным червём... Обнаружив у себя в голове уже неплохо проработанный и, главное — вполне реализуемый план, включающий захват корабля, смену власти и обязательную гибель большинства чтимых легионеров, Лем встряхнулся и отпустил докладчика. Остальных тоже отпустил, сообщив, что нуждается в отдыхе и ближайшее время в работу включаться не будет. Посидел, откинувшись в кресле, понял, что свергать капитана не хочет, а хочет просто взять плазмаган, выйти за пределы заповедника и палить во всё, что движется; и что уже почти не в силах противиться этому желанию. Сделал последний волевой рывок.
— Капитан, я могу просить аудиенции? Мне нужна твоя помощь, капитан. Вернее, у меня к тебе снова личная просьба. Останови меня, Зо!
Зо Сахаал дал согласие сразу, но буквально через десять минут попытался отыграть назад и перепоручить Лемовы проблемы Унусу. Лем злобно хихикнул про себя и упрямо попер напролом.
— Если бы я искал помощи чтимого Унуса, я бы к нему и обратился. Но на корабле по-прежнему есть только один человек, которому позволено…
— Уже не человек! — жестко оборвал его Сахаал. — Демон Кхорна. Пока тебя не было, я определился с многими… особенностями своего нового бытия. Вряд ли ты хочешь, чтобы я учуял твою кровь.
— Могу ли я узнать: при виде крови тебе трудно сдерживаться, или невозможно сдерживаться? — вежливо поинтересовался Лем. Ответ он знал, поскольку первое, о чем спросил прибывших с флотом Фиррентисов — это те самые «особенности нового бытия» капитана, не сомневаясь даже, что их изучению было уделено самое пристальное внимание.
— Трудно.
— Ты боишься доверить своему самообладанию жизнь одного единственного человека? Не пугай меня, чтимый Повелитель Ночи, только не таким образом!
— Ты настаиваешь?
— Да, капитан.
— Я тебя услышал. Ты действительно безумен.
Лем совсем по-мальчишески сидел на краю массивного пласталевого стола: одно колено притянул к груди, а второй ногой энергично болтал в воздухе. И весело переругивался с Фиррентисами. Стол был оборудован мощными фиксаторами, но укладываться в них Лем отказывался наотрез. Сахаал уж как-нибудь справится сам придержать жертву, а желание Септимуса зафиксировать пациента объяснялось планами на десяток датчиков и иглы в обе руки — одну на случай экстренных инъекций, другую — на диагностический забор крови каждые несколько минут.
— Я точно помню — был дистанционный диагност. Вот его и используй. А крови наберешь, сколько надо, капитан обеспечит.
— Недостаточная детализация информации о состоянии пациента затруднит принятие решения…
— Не-а! Я сегодня дурной и буйный, я найду способ выдрать капельницу!
— Обижаешь, старший помощник. Мы работали с очень разными пациентами, и система фиксации позволяет обездвижить должным образом даже легионера.
— Фиррентис, используй дистанционный диагност, добром прошу!
...Кто сказал, что у старшего помощника Лема может быть что-то тайное, слишком интимное, что он не хотел бы обнажать публично? Ну и что, что старший помощник Лем зачем-то свинтил камеры в комнате, где отдавал себя на растерзание трюмным крысам? Ну и что такого в словах «это личная просьба, капитан»? Фиррентис Септимус — как лучший медик корабля, Примарис — как старший над медиками, а Четырнадцатый — потому что ему очень интересно. Унус — чтобы подстраховать на случай, если кхорнитская сущность капитана выйдет из под контроля. И сам Сахаал, конечно. Вполне себе камерное мероприятие, никого лишнего. Только капитану дозволено увечить своего старпома, но посмотреть-то можно кому угодно, правда? Лем был уверен: если сейчас его еще и распялят в фиксаторах — он начнет орать, не дожидаясь начала пытки, и может быть даже полноценно сойдет с ума.
Так что он сидел на столе, болтал ногой и весело переругивался с Фиррентисами, чтобы не завыть в голос от тошнотворности происходящего. На самом деле, всё это выглядит как медицинский эксперимент. По сути это и есть медицинская манипуляция, способ решить проблему, с которой разум пациента не справляется в одиночку. Не можешь избавиться от говна сам — не капризничай, когда медик несет клистир. И то, что говно у тебя — в голове, не меняет общей картины.
Открылась дверь, и в комнату вошли двое Повелителей Ночи. С отставанием в секунду освещение, до этого по-медицински резкое, покорно сбавило интенсивность, и комната погрузилась в милосердный сумрак. И еретехи, и уж тем более легионеры обладают совершенным ночным зрением, и всё же жалкий человеческий разум воспринял темноту, как укрытие. Как возможность скрыть хоть что-то из выворачиваемых на всеобщее обозрение потрохов души и тела.
Сумрак принес облегчение, и Лем вспомнил о деле.
— Чтимый капитан, есть один момент, который мне кажется уместным обсудить именно сейчас. Имеет место юридический казус, касающийся меня и моего человека, ожидающего суда. Насколько я понимаю, досточтимый Митрих, как и многие другие бессмертные воины, с заметным интересом ожидает разрешения этого вопроса.
— Собираешься совместить "приятное" с полезным? — отозвался Унус.
— Нахожу это рациональным. Поскольку казус состоит как раз в том, что фактически мой человек неподсуден и ответственность за его действия несу лично я. Как думаешь, чтимого Митриха удовлетворит, скажем, кожа с моей правой руки? Снятая перчаткой? — Лем задумчиво покрутил перед собственным носом ладонью, словно оценивая качество предлагаемой кожи. — Если ты подаришь ему эту перчатку, попутно засвидетельствовав, что капитан был суров, а я покорно принял наказание?
— Слишком личный подарок. Будет выглядеть странно: не на столько Митрих лично требовал правосудия, — высказал авторитетное мнение капитан.
— Много народу в тревожном ожидании? — вопрос был риторическим, Лем и сам знал, что много. — Фиррентис, сможешь сделать гель с анестетиком абсолютно прозрачным?
— Не абсолютно, — Септимус сделал паузу на несколько секунд. — 94.8 процента прозрачности.
— Нормально, — кивнул Лем, и продолжил, обращаясь к Сахаалу. — Я ж вернулся с успешной миссии и заслуживаю снисхождения? Так что вместо стандартного приговора ты мне назначил, допустим, декаду ходить с ободранной рукой навыпуск, в назидание прочим. Да и нерентабельно меня на стенку вешать, я либо работать не смогу, либо выйдет не назидательно.
В анестетиках Фиррентисов Лем не сомневался, и картинка, как он — ободранный, полувыпотрошенный и распятый на стене — деловито гоняет адъютантов и сервочерепа с поручениями, представилась ему очень ясно. Вплоть до неконтролируемого хихиканья.
— Он пьян? — раздраженно уточнил Сахаал.
— Экзогенные вещества, способные вызвать опьянение, в крови отсутствуют, — заступился Фиррентис. — Исключительно эндогенные. Однако биохимический фон чрезвычайно любопытный и свидетельствует, что уважаемый старший помощник Лем не является мазохистом.
— Что? — поперхнулся уважаемый старший помощник.
— Гормональный комплекс в крови и общий вид внешних реакций соответствуют состоянию психики «мандраж», — голос еретеха был крайне заинтересованным. — Ожидая получить удовольствие, человек реагирует иначе. Что опровергает предположение уважаемого капитана Зо Сахаала.
Давай, Фиррентис, продолжай. Сними с меня кожу раньше, чем это сделает капитан. Пусть все посмотрят, что у меня внутри.
— Чтимый капитан, ты думал, я об тебя удовлетворяюсь? — Лем перестал хихикать, но не перестал веселиться. — Видит Четверка, я ценю твою снисходительность! Тем не менее, предложенный вариант кары достаточно соответствует Доктрине? Это надо решить сейчас, чтобы Фиррентисы знали, как именно потом оказывать медицинскую помощь.
— Ты собираешься вернуть руку в нормальное состояние? — впервые вклинился Четырнадцатый. — Нейроблокаду я тебе поставлю хоть на месяц, но процесс естественной регенерации это не остановит. За десять дней сформируется грануляционная ткань, препятствующая пересадке кожи…
— … Но её можно будет хирургически удалить, — подхватил Примарис. — Это умеренно травматичное вмешательство под местным наркозом…
— Ну и нормально, в чем проблема? Если данный срок кажется чтимому капитану достаточным…
— Тихо! — несколько повысил голос Унус, и смертная часть консилиума прекратила балаган.
— Вариант хороший. За несколько суток успеешь показаться всем заинтересованным лицам, — вынес официальное решение Сахаал. — Фиррентис, сколько дней ему можно ходить с голой рукой без необходимости дополнительной операции?
— Дня три, максимум — четыре, лучше — два. В зависимости от состояния организма и…
— Пятьдесят часов. Это официальное взыскание, Унус, внесешь в корабельные сводки. Считая с момента выхода из медблока.
— Принято.
На этом рабочую часть встречи Лем счел завершенной и плавно перетек всем телом, откинувшись на локти.
— Я весь твой, капитан! Не верь этим занудам, я ожидаю тебя в пылу и страсти! — и, срывая последние тормоза, знойно промурлыкал: — Крови для бога крови, ммм?
Слишком много еще сознания было в проклятом теле. Лем ясно видел, как разом напрягся Унус, как Септимус подхватил кювету с зажимами и как шагает к столу непроницаемый Сахаал. Капитан выбросил руку вперед, но Лем не ощутил боли, только удар в грудь по касательной. Горячее потекло по рёбрам, а боль никак не могла пробиться сквозь бешенство и адреналин, но Лем все равно закричал. Наконец-то окончательно отпуская себя, опрокидываясь вслед за рывком раздираемой кожи и обвисая в захвате стальных пальцев, освобождено закричал.
Первое, что сделал Лем, когда получил возможность говорить — личным распоряжением прикомандировал Тапарко к корабельной санитарной команде, работавшей в данный момент в карантинном секторе. Вполне себе выражение начальственного гнева, но главное — подальше от остального заповедника, иначе велика вероятность уже завтра найти где-нибудь в лоскуты растерзанное тело и возиться потом с расследованием. Пострадавшей руки Мастера парню не простят никогда, но хоть остынут немного.
Потом Лем подумал еще и решил, что появление в собственных покоях и так выйдет драматичнее некуда, так что не стоит усугублять дело умирающим видом. И остался в медблоке еще на полсуток интенсивного курса восстановления, чтобы хоть дойти на своих ногах. Руку ему Септимус замазал обещанным гелем, а потом щедро залил спреем из баллончика, сообщив, что верхний слой от этого затвердеет и станет достаточно прочным. Но лучше бы этой рукой всё равно ничего не задевать и пальцами не шевелить. Последнее указание Лем чисто машинально нарушил в первые же две минуты, воочию увидел, как сокращаются мышцы и движутся сухожилия, и понял, что анатомические познания о своем теле предпочитает получать менее наглядным образом. Впрочем, болезненной эта ошибка не была, анестезия работала отменно.
Принимать начальство из медблока явился Тасвий, позеленел при взгляде на демонстративно закатанный рукав и набрал в лёгкие воздуха для негодующей тирады.
— Это не самая приятная история, а знать её захотят все, — перехватил инициативу Лем. — Дотерпи с вопросами до заповедника.
Явление к свите действительно вышло драматическим:
— За каждого из вас я ручался головой, — негромко объяснял Мастер своим притихшим людям. — Капитан был милостив и ограничился конечностью на мой выбор. Да и ту забрал не целиком, а кожа нарастет. Но это было неприятно, и мне бы не хотелось повторить этот опыт. Просто не забывайте, что «Заповедник» существует именно потому, что за каждого своего человека я отвечаю лично.
В эффективности разъяснительной работы, подкрепленной торчащим из рукава наглядным пособием, Лем не сомневался. За порядок в собственной команде теперь можно было не опасаться довольно долго.
Следующие двое суток он честно посвятил прогулкам по кораблю. Не самое приятное занятие — собирать то сочувственные, то откровенно довольные взгляды, но работать это особо не мешало. Об истечении пятидесяти часов его — секунда в секунду — проинформировал Фиррентис по громкой связи, чтобы пропустивших информацию о неприятностях старшего помощника точно не осталось. Дело было сделано, и грозная репутация капитана Зо Сахаала подкреплена наилучшим образом.
На выходе из медблока Лема перехватил Унус. Человек послушно проследовал за Дознавателем корабля в его личные покои и, по знаку хозяина, устроился в гостевом кресле. Унус снял шлем и некоторое время молчал, глядя в сторону — ясный знак неуверенности.
— Лем, я хотел сказать тебе. Мой брат Зо Сахаал действительно сильно изменился, получив двойственную природу… — легионер запнулся, но так и не пожелал называть демона — демоном. — И это изменение сильно печалит его. Ты продемонстрировал ему полное доверие, несмотря ни на что, но если бы кхорнитская сущность всё же взяла верх… Речь не только о твоей жизни, речь о том, что в этот раз он мог бы не вернуться к себе, а вернувшись — не простить себе срыва и твоей гибели. Я прошу тебя за брата, человек. Не подвергай его больше подобным испытаниям.
Унус без запинки произнес это «я прошу». А Лем в очередной раз понял, что сходит с ума, игнорирует очевидное и, похоже, стал уже откровенно опасен для окружающих. Ун говорит простые вещи, о которых стоило подумать раньше, чем затевать такую горячую игру с демоном внутри капитана.
— Признаю твою правоту, досточтимый. Это было безумием. Могу только сказать, что если бы я был в здравом уме, то помощь капитана мне бы и не потребовалась.
— Хорошо, что ты не споришь. Если понадобится, обращайся ко мне.
— В данном случае мне нужно было соблюсти букву закона, и эта мысль затмила все прочие. Но наверняка можно было бы найти какое-то решение.
— О чем ты?
Лем приподнял свежезабинтованную руку.
— О моём человеке и исключительном праве капитана вершить правосудие надо мной.
— Эта «буква» не стоила упоминания.
— Неужели?
— Капитан согласился бы, если бы ты просто отдал ему виновного.
— И чего тогда стоит моё ручательство?
— Тебе обещана неприкосновенность. Твое предложение многое упростило, и брату Сахаалу не пришлось искать объяснения для Митриха и остальных. Но это не было необходимым, — Унус кивнул на бинты.
— Неужели? — повторил Лем. Встретился со спокойным взглядом легионера и без зазрения совести выпустил жало. — Твоя… личный пилот когда-то сильно побила одного дурака, почти покалечила, насколько я слышал. Потому что дурак позволил себе непочтительное высказывание о славном легионере — капитане «Иеронима» и её личном работодателе. Ей следовало донести в службу собственной безопасности, а она распустила руки. Что ей было за драку?
— Плети, — бесцветно отозвался Унус. — Согласно корабельному уложению о наказаниях.
— Потому что на корабле Повелителей ночи за проступком следует расплата, — кивнул Лем. — И ты не обещал ей неприкосновенности. Но я не хочу заставлять чтимого Сахаала выбирать между словом, данным мне, и словом, записанным в Уставе. Или между обещанной мне неприкосновенностью и вполне обоснованными требованиями его собратьев по легиону.
Унус посмотрел осуждающе:
— Несмотря на прошедшие годы, ты всё еще ждёшь, что однажды мы придем за тобой?
— У меня нет причин для уверенности в обратном, — холодно улыбнулся Лем. — Это всё еще корабль Повелителей Ночи, а я всё еще человек.
Этот разговор дал возможность сделать еще один небольшой информационный вброс. Лем думал о нём и раньше, но боялся опровержения от кругов, близких к Сахаалу, ну а теперь, раз Унус сам упомянул... Несколько слов мимоходом, вежливый ответ на чьё-то ехидное сочувствие: «Кожа нарастет. Она не стоила жизни моего человека»; потом еще один ответ — на прямой вопрос одного из воспитанников. Да, можно было признать, что людей в заповеднике уже слишком много и брать на себя ответственность за всех — просто глупо. Отдать Тапарко на обычный корабельный суд и отменить иммунитет для своей свиты. Капитан был готов отнестись с пониманием, если бы Мастер Лем пожелал разрешить проблему таким образом. Мастер не пожелал, предпочел отдать кусок кожи и сохранить белые комнаты неприкосновенными.
Ореол защитника смертных теперь сиял так, что аж в зеркало смотреть больно. Впрочем, после повторного рождения на крейсере, Лем вообще плохо ладил со своим отражением.
Бой с конвоем Ковенанта Х всё же стоил флоту Зо Сахаала слишком дорого, и нынешний союз со Скитальцами не решал основных проблем: острая нехватка людей и чуть менее острая потребность в стационарном ремонте. «Мир» Скитальцев не обладал космическими доками, а люди с него были бы бесполезны на хаоситских кораблях. А значит, предстояло искать другие ресурсы и источники.
Зато информацией о мирах Царства Трогг, особенно той, что касалась их богатств и уязвимостей, Скитальцы делились очень щедро. Они не могли давать координаты в приемлемой системе счисления, но могли на своих кораблях — тех из них, что были оборудованы спаренной телепорт-установкой — появляться возле оговоренного мира, выкидывать варп-маяк с механизмом отсроченной активации и тут же исчезать, даже не успев толком засветиться на радарах.
Первые несколько планет подвергались стремительной атаке и столь же стремительному грабежу. Эти налеты помогли пополнить запасы продовольствия и немного обновить кислород, но массовый захват рабочей силы был невозможен из за жесткого ограничения во времени. Технология телепортации позволяла троггским боевым кораблям появляться возле атакованного мира в считанные часы после получения сигнала о нападении, а сил на полноценное сражение у хаоситов, объективно, не было. Правда, особенности той же телепортации Сахаал обратил к собственной пользе: точка появления противника была известна, и это давало возможность изначально расположить свои корабли так, чтобы укрыться за планетой и успеть уйти до контратаки. Только поэтому мелкий грабеж пока оставался рентабельным, не принося потрепанному флоту новых повреждений.
Сам же капитан использовал эти пиратские рейды для того, чтобы окончательно определить свою дальнейшую судьбу. Равно очевидно было, и что демоническая кхорнитская сущность будет наиболее сильна в условиях боя, и что навсегда отказаться от участия в сражениях Зо Сахаал не готов даже ради сохранения собственной души. Он советовался с колдунами, демонологами и псайкерами, узнал о десятках практикуемых ими методов контроля над собственной волей и разумом и не получил ни одной гарантии, что эти методы способны помочь демону избежать утраты прежней личности и окончательного ухода в Варп.
Оставалось лишь испытать себя и узнать, сможет ли он вступить в битву и вернуться из нее самим собой.
