Письма

«Дорогой Бойе! Если ты это читаешь, то, ожидаемо, что твой Эрик в этот раз не выкрутился, как бы ты на это ни надеялся. Очень приятно, что ты всегда верил в меня, но я не всесилен. Так что если ты читаешь эти строки, то в живых меня уже нет. Не плачь, родной, и прости меня за все. Ненавижу писать письма, но словами такого не скажешь», — мастер Эйрос прикрыл глаза и смахнул непослушную слезу. Наверное, пройдут годы, но пережитое не забудется. — «К тому же, письмо можно перечитать, а человеческая память неспособна удержать все тонкости. Со временем сотрется все, что причинило боль. Я знаю, что тебе больно. Мне, поверь, тоже. Но я оказался слишком жестоким и эгоистичным, чтобы заставить тебя увидеть мою кончину. Я же знал, что ты не уедешь ни за что, если узнаешь, что встреча будет последней. Но ты сильный, гораздо сильнее меня. И ты справишься. Впрочем, если бы ты не приехал, я бы вывернулся как-нибудь и съездил в Клайдель сам, чтобы увидеть тебя последний раз хотя бы издалека. Вряд ли я бы подошел: после жестоких слов перед нашей разлукой просто бы не осмелился. Ах, сколько «бы»! Но, как я уже писал тебе ранее: я не обладаю даром предвиденья. Главная моя ошибка это отказаться от тебя. В оправдание могу лишь сказать, что боялся за тебя, хотя, думаю, ты не поймешь меня. Может, если доживешь до моих лет и обзаведешься семьей, то тогда ощутишь то, что чувствовал я. Тогда мне казалось, что без меня, но живой и здоровый, ты будешь счастливее, чем здесь. Знал ли я, что оттолкнув тебя, я убью себя? Я был не сдержан, хватался за меч, чуть что, бросался в клубок сплетен и интриг с открытым забралом, как ты помнишь. А незадолго до всего того, что привело меня к концу, я вдруг увидел себя со стороны. И то был не я. Я стал холодным и расчетливым, не лучше того же Арвена. Я сам плел интриги, лгал и подставлял тех, кто мне мешал. Я мог без зазрения совести отдать под суд невиновного. Я не чувствовал ни ненависти, ни страха, ни радости. Всех радостей в жизни — работа и бутылка», — Бойе покачал головой. —  «Этой весной я запил особенно сильно. Наверное, дело в том, что ты, наконец, перестал присылать письма. Смирился. Забыл, как я того и хотел. Может, даже влюбился, наконец, в кого-то… Я знал, что ты все еще состоишь при дворе, но на международных мероприятиях тебя никогда не бывало, а выяснять что-то про тебя я ни у кого так и не посмел. Как бы то ни было, но я пропустил момент, когда Ирв пошел в атаку и начал через Арвена сбивать Мариуса с толка. Пропустил я и грязные сплетни и намеки, что маги хотят власти. Не заметил, что Мариус, мой добрый друг, стал вдруг молчаливым и недоверчивым по отношению ко мне, потому что мне было все равно. Я жил по накатанной схеме: дом-лаборатория-дворец. Да, я сделал множество открытий, полагаю, статьи о них тебе попадались. Но главное, я понял, что некоторые свои реакции я не в состоянии контролировать. Я превращался в нечто ужасное временами. В середине весны я смог взять это под контроль, свои превращения, но уже тогда понял: дни мои сочтены. Магия рвалась из меня, распирала изнутри, и ни работа на износ, ни продолжительные эксперименты, не могли мне помочь. Меня разрывало и корежило. Занятый своими переживаниями и страхами, я пропустил момент, когда с Мариусом заговорили об этом проклятом законе. Конечно, может, ты скажешь, что глупо брать всю вину на себя, и у Мариуса есть своя голова на плечах, но ты же знаешь его! Даже спустя десять лет на троне он до сих пор наивен в некоторых вопросах, а доверие ко мне безотчетно переносит на ближайшее окружение. Разумеется, спросишь ты, почему я попросту не убил Ирва и Арвена. Конечно, я мог бы нанять убийц или сделать это собственноручно, но тогда я бы потерял себя окончательно. Сражаться со мной на дуэли они бы не стали — мои таланты во владении мечом превосходят всех признанных Мастеров. Нападать в открытую — тем более. Можно было бы и спровоцировать того же Арвена, чтобы он кинулся на меня в порыве чувств, и я, видит небо, пытался это сделать, но он оказался труслив, как шакал. Да и обезглавить инквизицию не означало бы окончательной победы над ней. Это стоголовое чудовище изрыгнуло бы кого-нибудь похлеще Ирва. Они ненавидят магию, мечтают ее уничтожить и взять под контроль. Можешь смеяться, но большую часть сведений добывал Брабус. Но о Брабусе лучше него никто не расскажет, правда, сомневаюсь, что он этого захочет. Как бы то ни было — я знал, что для меня все кончено, и окончательный приговор всего лишь вопрос времени. Даже обрадовался этому», — Бойе вздохнул снова. Сколько раз он это перечитывал? Не сосчитать. Но и оторваться невозможно. — «Я долго порывался написать тебе, но не решался. Все твои письма, которые ты присылал мне на протяжении пяти лет у меня сохранились, я их перечитывал, но боялся. Сказать тебе, Бойе, что я скоро умру, было невыносимо. Я столько времени пытался уберечь тебя от всего этого, но оказалось, что все напрасно. Сказать вслух, значит, смириться. Сказать тебе — принести тебе страдания и боль снова. Я начинал писать и комкал лист, бесился и злился на себя, и начинал писать заново. Я бы понял, если бы ты мне не ответил, но, на мою беду, или же на счастье, ты ответил. Резко, обиженно, но ты все-таки написал мне ответ. Спасибо тебе. Признаться стыдно, но я писал тебе ответы на твои послания, правда, отправлять их никогда не решался. Не спрашивай, почему, не смогу дать точного ответа… Брабус тебе их покажет, он знает, где они спрятаны. Если хочешь, конечно… Ты приехал. Словно не было пяти долгих лет разлуки, ты приехал, и только тогда я осознал, ЧТО я натворил. Связанный клятвой рода с королевским домом, я легко и просто переступил ее. Я предал тебя и нашу любовь. Предатель и клятвопреступник жизни не заслуживает. Я увидел тебя — и тут же понял, что нужно делать. Уйти с помпой, отмыть свое имя от грязи, уйти так, чтобы все ударило лишь по мне. В ту ночь, когда ты приехал ко мне в дом, я так и не смог уснуть, копался в архивах полночи, выискивая по которому разу крупицы правдивости в легенде о роде Драго… Знаю, ты и сам не раз пролистывал архивы, строил предположения еще тогда…»  — Бойе закусил губу. Давно, когда он только узнал о существовании легенды, он предположил, что проверить ее можно только «на деле». Но рисковать жизнью любимого он не посмел, и, если бы Эрик сказал, что задумал, то наверняка бы стал отговаривать его от сумасбродства. Ни одно королевство того не стоило. На спинку кресла присел ворон Его Светлости и сочувственно посмотрел на Мастера. — Брабус, неужели нельзя было по-другому? — вздохнул мужчина и, не дожидаясь ответа, перелистнул письмо. И когда только Эрик сумел его написать? С момента нападения на короля Клайделя и практически до оглашения закона они не вылезали из постели. «Ты знаешь, что в легенде говорилось. Последний из рода Драго вернется в самое начало, обретет свой истинный вид, освободит весь род от данной клятвы, и драконы вернутся в Нордгард. К моему большому сожалению, я последствиями сего эксперимента насладиться не смогу при всей своей любознательности. Бойе, прошу тебя, не ругай меня, хоть я того заслуживаю» Молодой маг отложил зачитанное до дыр письмо. Уехать в Клайдель он не мог, столько всего нужно было решить здесь, в Нордгарде… Не нужно было приезжать вообще! Всего, чего он добился — посмотрел, как в любимого мужчину выпускают градом арбалетные болты, пока он с трибуны пересказывал по памяти переписанный им закон. Будь кто-нибудь иной, не Эрик, Бойе насладился бы зрелищем. Зря он думал, такое забыть невозможно. Ни пораженных вздохов собрания, когда первый советник упал наземь, ни истеричных криков и плача. Ни ледяного взгляда королевы, только что потерявшей друга семьи. И, тем более, не забыть того момента, когда тело Эрика охватило пламя, от которого было больно глазам, ни гигантского темно-красного ящера, одним выдохом уничтожившего высших чинов инквизиции. Ни пронзительного взгляда желтых глаз, обращеных к нему. Последний раз. Да, драконы действительно вернулись, буквально восстали из пепла и праха, и теперь их можно было встретить в любом уголке страны. Среди них, вероятно, и Эрик, только легче от этого не становится. — Что ж, Брабус, — устало сказал Мастер. — Я пойду разбирать лабораторные журналы Эрика. А ты можешь быть свободен. «Вот еще», — насмешливо каркнул ворон. — «Мне самому интересно». В лаборатории, между исписанными убористым почерком Его Светлости тетрадей, притаились письма. Каждое — напоминание о сумасшедшей взаимной любви между ними.