I. Now you see me
12 августа 2016 г., 16:36
«Рецепт души: вначале человеческая душа определяется тремя факторами – наследственность, карма, свободный выбор. Как правило, сперва они представлены в следующей пропорции: 25% наследственность, 25% карма, 50% свободный выбор». Бернар Вербер, «Империя ангелов»
- Всё ещё холодно? – учтиво спрашивает мужчина, протягивая Ванде чашку горячего кофе, но ни напиток, ни плед, накинутый ей на плечи, давно не помогают. Она забыла, что это такое – чувствовать тепло. Теперь ей морозно везде: на палящем солнце, в горячей ванной, полной этой глупой пены и масел, которые, как утверждают все вокруг, должны успокаивать, ей крайне неуютно в собственной коже, но разве они способны понять её? Разве способны не посочувствовать, но прожить это так, как она? Максимофф знает, что эта боль останется с ней, что клеймо, выжженное на её душе не стоит показывать окружающим, а потому лишь послушно кивает, принимая кружку, которую тут же ставит на стол. Шрам на её сердце похож на зигзаг молнии. Кровоточащая рана, которая никогда не затянется. Заворожено смотреть на узоры, что рисуют крохотные пузырьки, на то, как сливки продолжают окрашивать чёрный кофе в свои нежные цвета. Столько тепла в одной лишь чашке, сколько она не успела получить за всю свою жизнь. Или же просто не помнила? Не засекла, не записала куда-то туда, в дневник своих ощущений наряду с разрядами тока, болью от игл, введенных под ногти и прочими пытками Гидры? Где-то там должно было найтись место крохотной заметке о горячих прикосновениях, определенно должно было… но не нашлось. Сердцебиение учащается. Жизнь украдена, отобрана у неё без единого шанса на возврат. Её лишили возможности смеяться. Её лишили возможности плакать. Её лишили всего, её погубили за долю секунды. Её оглушил собственный крик, остатки сознания разлетелись на мельчайшие крупицы, развеялись, растворились, канули в Лету. Отныне она – ошибка. Живая, но пустая, лишённая всякой возможности чувствовать. Пыль под её ногами - осколки былого величия Альтрона. Перешептывания где-то за спиной. Светлое небо над головой. Пустота перед глазами. Нет, она видит их. Она видит чужие слёзы. Это боль матерей и детей, навеки разлученных волей злодейки Судьбы. Это их беспомощность, их крест, их тяжкая ноша, которую они никогда не смогут сбросить. Она слышит чужой смех. Это радость спасшихся, это ликование уцелевших, это их безумие. Она чует запах гари. Это город, стертый с лица земли, это её детство, заживо погребенное под слоем золы. Она чувствует привкус металла. Это её кровь, ссадина на её губе, которую она оставила в надежде почувствовать боль. Но пусто. Она идёт, переступая через бетонные плиты, через осколки разбитых стёкол, через бездыханные тела. Она идёт, не ощущая земли под ногами. Она…летит? Она растворяется в воздухе, она становится частью крохотных пожаров вокруг. Тлеющий уголёк в её груди никак не соглашается потухнуть, заставляя её продолжать, не позволяя остановиться. Она одна. Она чувствует, как кто-то хватает её за плечо, чувствует, как чьи-то руки пытаются увести её от огня, но девушка не дергается, отталкивая незнакомца волной алой энергии. Она никогда не была сильнее. Она никогда не чувствовала себя более слабой. Языки пламени норовят заточить её в клетку, зацепить краешек платья, носок ботинка, хотя бы прядь её волос, но она остаётся недосягаемой. Она видит силуэты в картинах огня, она различает образ в серой дымке, она знает его наизусть. Он ускользает. Стена жара, пылающего оранжевыми лентами, столь напоминающего алые вспышки, искорками зарождающиеся на подушечках её пальцев, остаётся позади. Она не смотрит по сторонам. Она не может ни кричать, ни плакать, она не в силах даже сделать вдох, достаточно глубокий, чтобы её легкие, наконец, заполнились до отказа. Они почти пусты, и каждый раз она пытается заставить организм задохнуться пеплом, но он вновь и вновь одерживает над ней верх, заставляя альвеолы принимать и отпускать кислород, выхватывая его частички из загрязненного воздуха. Её колени дрожат, а ноги подкашиваются. Каждый шаг даётся всё тяжелее, каждое прикосновение стопы к асфальту отдаётся в голове жуткой болью, эхом ударяется о виски, не в силах выйти наружу. Она не злится. Не страдает. Она ничего не чувствует. Она опускается на колени и дрожащей рукой прикрывает веки юноши, чьё бездыханное тело уже успело отдать своё тепло земле. Он всегда жертвовал собственным комфортом. Он готов был сгореть, чтобы согреть незнакомца. Он… Она ложится напротив, пока мимо бегут люди, речи которых она не в силах разобрать. Родные слова превращаются в набор непонятных, неизвестных ей звуков, совершенно чужих для девушки, больше не умеющей жить. Она ложится, перемещая его руку к себе на талию, касаясь ладонью его лица, очертив большим пальцем линию от бровей до чуть приоткрытых губ. Она позволяет ресницам соприкоснуться, и выдыхает в последний раз. Она больше не движется. Ванда встряхивает головой, отгоняя иллюзии прочь, и сжимает пальцы в кулаки, заставляя колечки багрового дыма развеяться. Она проживает этот день вновь и вновь, всегда по-разному, всегда одинаково. Максимофф никогда не привыкнет к чувству, будто в месте, где раньше циркулировала её жизнь, теперь сквозная дыра, и девушку, такую скрытную и замкнутую, отныне действительно видно насквозь. Этот внезапный снег за окном сводит Ванду с ума, возвращает в самые страшные и самые счастливые секунды её жизни, которые всё реже и реже всплывают в памяти. Ей не хочется, чтобы они исчезали, не хочется быть невольным наблюдателем, просто смотреть, как одно за другим воспоминания отправляются в пучину времени, меркнут и растворяются в аромате бодрящего напитка. Ванде на секунду мерещится, будто ей удаётся заметить тускнеющие образы в тех тонких сероватых лентах, что воспаряют над кружкой, увидеть, как моменты её жизни становятся чьими-то чужими или, что страшнее, ничьими вовсе. Разбить иллюзии, просто разрезать пар рукой, накрыть кружку ладонью, чтобы больше не выпускать его наружу. Убедиться, что силуэтов не существует, что её иллюзии не выходят за рамки дозволенного. Бред. Полночный бред, терзающий её не в первый и уж точно не в последний раз. Они сдружились. Границы реального мира становятся всё призрачней. О, эти фантомы, они одолевают Ванду слишком долго, чтобы продолжать попытки бороться, пора принять их, как принимаешь часть себя. Вместо той части, что у неё отобрали. Её настоящая жизнь, та, которой она могла быть хоть в самой крохотной мере довольна, канула в небытие, оставив тело девушки здесь, среди ледяных скульптур, что то и дело притворяются живыми: дышат, о чём-то увлечённо болтают и даже смеются. Они так тянутся к ней, так отчаянно пытаются поддержать, но Максимофф никогда не подпускает их слишком близко, не позволяет прикосновений. Никто не имел права касаться этой девушки. Никто, кроме Него. Никто не мог подарить ей тепло, ничьё сердцебиение она не хотела слушать перед тем, как погрузиться в сон. Может, поэтому она больше не спит? Всё пытается провалиться в пучину грёз, погрузиться на глубину этого бескрайнего моря сновидений, но тёмная вода вновь и вновь выталкивает её на поверхность. А ей хочется утонуть. Хочется захлебнуться. Остаться где-то там, где мир, созданный её воображением, будет реален. Где будет реален Он. Люди привыкли, что всё устроено просто: либо ты понимаешь происходящее, либо нет, но есть и третий вариант – когда ты прекрасно всё осознаешь, но не хочешь принимать. Или даже…не можешь? Ванда слишком хорошо помнила "прошлую" жизнь: слишком много чувств, слишком большое желание уберечь. Она знала, что значит, печься о каждой капле крови, как тяжело не переживать о мелочах, которые кажутся чем-то огромным. Преувеличивать слишком свойственно людям, погрязшим в чужих жизнях. И Максимофф впервые поняла, чего боится больше всего – оказаться по ту сторону, быть тем, кто не способен сопереживать, кто может ранить, даже того не заметив. Она боялась просто не заметить, как превратится в того, кто слушает слова, а не человека. Ей столько лет внушали, что она оружие, но что есть револьвер, если некому нажать на курок? Её заставили поверить, что она монстр, и она вдруг перестала бояться чудовищ под своей кроватью. И стала бояться себя. Отогнать мысли, неспособные приносить счастья. Отогнать вообще все мысли, что путаются под ногами, мешая двигаться. Шаг, затем еще один, и вот она уже достаточно далеко, ускользает куда-то не столько телом, сколько душой. Сейчас она спрячется, скроется от глаз всех тех, кто надеется поддержать её, но на деле лишь усугубляет ситуацию каждой необдуманной и тщательно проработанной про себя репликой, сейчас Ванда сама потеряется в белом цвете, растекшемся по миру. «- Шансы ещё есть, - уверено заявляет Роджерс, - ты должна понимать, что мы делаем всё возможное. Ванда? Она не отходит к стене, её буквально отбрасывает туда в тот момент, когда она слышит столь отвратительный протяжный писк из палаты, и смотрит на суетящихся врачей, вбегающих в запретную для неё комнату один за другим. Разряд. Не его, её ударяет током, и новая волна паники накатывает на Ванду, заставляя дрожать всё тело, заставляя её потерять контроль над собой. Отсутствие сдерживающих факторов снова губит её, пока кто-то достаточно сильный, чтобы подавить очередной импульс и обогнуть все багровые вспышки, не лишает её сил хотя бы на несколько мгновений. Одна стрела, пущенная в цель, и редкий гость снова навещает её. Она скучала по этому таинственному господину по имени Сон. Врата его царства снова открыты. Веки слипаются. - Так она не справится, - произносит лучник, поднимая девушку на руки. Он смотрит Роджерсу в глаза, пытаясь отыскать в них поддержку или несогласие, но тот не находится, что ответить, - Ей надо сказать, Стив. Рано или поздно придётся. Но он не расскажет. И никто из них не нарушит тишины, воцарившейся в коридоре. Звук за стеной тихий, прерывистый и непривычно спокойный. Настолько, что может показаться живым». Ванда не успевает засечь тот момент, когда слеза начинает предательски скатываться по щеке, выдавая её непростительную слабость. Каждая попытка выглядеть непоколебимой, каждая улыбка, которую Ванда с такими трудом выдавливает из себя, всё летит в пропасть, когда девушка, в конце концов, срывается. Второй месяц отрешения. Сорок седьмой день попыток принять действительность, тысяча сто двадцать четвертый час самовнушения. «Всё возможное», так ведь? Значит, шансы ещё есть, верно? Значит, однажды вечером, когда она в очередной раз будет сбегать от кошмаров, становящихся явью, одна синяя вспышка прогонит всех монстров прочь. Чьи-то сильные руки подхватят её, будто девушка не весит ни грамма, чьи-то горячие губы прижмутся к её виску, и тогда она, возможно, уснёт и не увидит ни единой картинки, потому что у неё уже будет всё то, о чём можно мечтать, а все самые жуткие мысли Он возьмёт на себя. Это негласная договорённость. Ему так спокойнее. Однажды у Ванды будет всё, однажды одно маленькое колесико снова завертится в её механизме, и всё начнётся сначала. Она не носит часов, потому что стрелки больше не сдвигаются с места. Ей хочется замереть вместе с ними, но Максимофф заставляет себя идти дальше, потому что точно знает одно: останавливаться запрещено. Девушка медленно поднимается с дивана, оставив напиток нетронутым, и идёт к окну, вплотную прижимаясь к холодному стеклу, совершенно не чувствуя разницы температур. Она смотрит на вальс снежинок, на то, как белые хлопья бесконечными лепестками цветов вишни порхают в воздухе, но ловит лишь взгляд собственных глаз в отражении. Не тусклый и даже не печальный. Пустой. - Я хочу выйти, - только и говорит Ванда, не утруждая себя поиском куртки или тёплой одежды. Впервые за долгое время она решается покинуть больницу, уйти от брата дальше, чем на десять метров, впервые она так сильно хочет сбежать от белых стен и светлой мебели. И Максимофф не замечает, как преодолевает лестничный пролёт и оказывается на улице в своём легком платье. Она живёт этим мгновением, упиваясь шансом вдохнуть этот запах зимы, аромат её детства. Она никогда не видела этого места под белым покрывалом. Он никогда не увидит. Ванда находит историю в каждой шестиконечной звездочке, летящей с неба. Зимняя сказка – узоры на лобовых стеклах машин, тонкой кистью расписана каждая улочка, каждый проспект, ледяным лезвием вырезаны прозрачные завитки на матовых и блестящих поверхностях, нежная картинка с почтовой открытки – город словно ждёт Рождества. Где-то под крышей мелькают огоньки в чьей-то квартире, снег пушистыми хлопьями ложится на асфальт, скрывая полосы, оставленные колесами только что пронесшейся машины. Кто-то спешит домой, а, быть может, на встречу с любимым. Кому-то есть, куда торопиться, но эта юная леди никуда не идёт, просто медленно кружится, глядя на серое небо, и, как глупо, ловит снежинки ртом. Пусть медленно трескается кожа, а щеки краснеют на ветру, ей всё равно, совершенно всё равно. Холодный день, счастливый день, обычный, самый обычный в мире день. Максимофф закрывает глаза, надеясь, что, когда она совсем замёрзнет, превратится в одну из фигур, что бродят вокруг неё, и лёд поглотит пламя, бушующее в груди. Пламя, которому не дано вырваться наружу. Она перепишет историю для нового человека, она сделает её максимально красивой, интересной и даже захватывающей, только дайте ей несколько минут, чтобы всё обдумать. Она теряется в стремлении заглушить в себе все чувства, сгладить все углы, закрыться от того, что мешает спокойно двигаться, что не позволяет сердцу биться в ровном такте, заставляя его то ускоряться до предела, то замедляться, едва ли не останавливаясь, растет ежесекундно. Дышать за двоих куда тяжелее, чем кажется, но она справляется. Вопреки всем предсказаниям держится, как бы слаба не была, и сейчас позволяет себе засмеяться. Она не помнит, когда её голос был так звонок, она не помнит крик, который раздирал бы её горло также сильно, она всё кружится и кружится, стоя на месте и раскинув руки в стороны, чувствуя…свободу. Поразительную легкость, которой её лишили, Максимофф кажется, что её впервые выпустили на волю, обратно ввысь, к небу, которое она привыкла видеть через решётки своей клетки. Она слышит звон стекла и короткие вскрики, заставляющие её открыть глаза. Алая паутина её мыслей не успевает исчезнуть до того, как Ванда размыкает веки. Малиновые нити, закружившие в своём потоке тысячи осколков, собрали частички стекла в купол над её головой. Её храм разрушается с первым же выдохом, и острые фальшивые льдинки падают вниз, стремясь вонзиться в тело прежде, чем Максимофф успеет опомниться. Она смыкает веки, приготовившись к худшему исходу, растягивает долю секунды ни на минуты – часы. Потеряться и не найтись. - Ванда, - только и раздаётся где-то над ухом, когда Роджерс подскакивает к ней, заслонив щитом от опасности. Максимофф готовится слушать лекцию, целый рассказ о том, как отвратительно она поступает в такие моменты, как важно помнить о ком-то кроме себя даже в такие минуты. Сейчас её снова отчитают за то, что не может уследить за своими силами, выбивая окна даже не из людских квартир, из больничных палат…Она знает. Прекрасно знает, что за это ей придётся поплатиться, пусть Старк и покроет все расходы с закрытыми глазами, но её, вероятно, запрут где-нибудь в комнате и не позволят не то, что выйти на улицу, выскочить за дверь выделенной ей спальни. Она видит в глазах Стива упрёк, но больше какую-то необъяснимую тоску и…жалость? – Ванда, - только и повторяет тот, но девушка лишь трясет головой, боясь узнать, что за этим последует. Не о разбитых окнах он пришёл говорить. Стив только и может, что выдохнуть, и подавив ком в горле произнести в привычной ему ужасающе спокойной манере: - Он очнулся.
