Безупречное увечье

      Тук-тук, есть кто-нибудь дома? Дома пусто, зайдите в другой раз. Настырный гость стучится в ночи, продолжает просить пустить его в метель и вьюгу, настырный гость не знает, что хозяин уже никогда не вернется назад. Он уехал даже не прошлым летом, он давно уже не навещал проклятый старый дом, одинокий и пустынный, каким-то чудом не кажущийся заброшенным. Слишком хорошенький снаружи, запертый на все замки, чтобы никто не знал, что скрыто за хилой дверцей. Все углы давно в печальной паутине, серой-серой сети дыма. По стенам пошли алые трещины, краска лопается, падает на пол штукатурка с отсыревшего потолка. Крыша протекает. Давно пора заменить старую черепицу. Жалко, окна закрыты, может, если бы гость видел, что дом пустой, он перестал бы проситься внутрь. Медленно тянется занавеска чуть в сторону, открывая щель. Пусто. Только свеча почему-то не потухает, не колыхается на ветру нежно-алое пламя, не капает застывший воск. Капля света и тепла живёт на тонкой нити. Крохотный золотистый лучик пробивается наружу, словно нарочно путая гостя. Прекращай ломиться в дверь, путник, погаси свой фонарик и отправляйся в ту неведомую даль, где тебя уже ждут. Тук-тук, есть кто-нибудь дома?       По вискам ударили чем-то тяжелым. Продирать глаза по утрам – худшая кара для каждого второго, вранье, первого работяги, что, взвалив на плечи тяжёлый портфель, медленными шагами недочеловека бредёт в сторону «любимого» офиса. Для Пьетро этот миг был столь же отвратителен, ведь он не помнил, как давно впал в этот сон, как близок был к пропасти забвения. Утро никого не делает добрее, утро с головной болью пробуждает в человеке всё то худшее, что так старательно скрывает старушка Вежливость.       Максимофф помнил выстрелы, помнил боль и крик сестры, отдававшийся в его голове, помнил, как земля приняла его в свои объятья, а затем была…пустота. Зловещая и совершенно гнусная, не щадящая ни мальчика с седыми волосами, ни любую другую некогда живую душу.       Каждая попытка пошевелиться оборачивается адской болью, и Пьетро не может ничего поделать с всепоглощающим чувством собственной беспомощности, усмехающимся над ним и с такой невероятной силой, давящим на грудь всем своим весом. Юноше на секунду чудится, будто его заковали в кандалы, будто тяжёлые цепи тянут его вниз, не позволяя подняться. Может, это пули, которые из него не достали? Может, теперь он и сам – металл, а потому так трудно даже немного приподняться, попытаться разглядеть что-то, кроме белого потолка, столь чистого, что хочется немедленно превратить всё вокруг в хаос, лишь бы избавиться от этой отвратительной безупречности.       Он что-то рычит, предпринимая очередную попытку к бегству от койки, к которой оказался прикован без ремней и наручников, но ничего снова не выходит. Разве впервой?       - Не надо, - произносит лучник из дверного проёма, косясь на Пьетро. Он не войдёт, и Максимофф прекрасно знает, почему. Первой должна быть Она. Никто другой не имеет права зайти в эту комнату раньше его сестры в такой момент, никто не осмелится, да он и сам не позволит, и сейчас Пьетро просто смыкает веки, ожидая её прихода.       - Мальчик? – только и выдавливает юноша, морщась от боли. Он ещё помнит, из-за кого оказался накрыт этой белой простынёй.       - Жив-здоров. Не то что некоторые, - отвечает Клинт с грустной ухмылкой и ему даже кажется, что уголок губ Пьетро дёргается в ответ. Но это всего лишь видение. Максимофф уже не слышит, его слишком быстро накрывает тёмная пелена, погружая юношу в сон, который, кажется, едва успел прерваться. На сколько недель он исчезнет на этот раз?       Он просыпается…а, чёрт знает, когда, никто не засекал, да и нет никакой разницы, сколько часов Пьетро провёл в царстве собственных сновидений, главное, что эти грёзы не растянулись на сутки. Главное, что чьи-то пальцы крепко сжимают его ладонь, чья-то маленькая, холодная ручка не выпускает его пальцы из своих, несмотря на то, что так сильно трясется даже сейчас, когда всё плохое должно было остаться позади. Нет, не чья-то. Её.       - Я должна была быть с тобой в тот момент, - только и говорит девушка, даже не представляя, какой панацеей служат для брата её слова. Просто слышать её голос, мелодичный, нежный, звонкий и без сомнения самый родной вполне достаточно, чтобы чувствовать себя счастливым, но Пьетро не отвечает. Больно, да и нет ровно никакого прока в ответах, потому что в тишине есть нечто большее, скрытое от людских глаз и ушей. То, чего не позволено слышать даже стенам. А она…магия Ванды была не в алых вспышках, не в силе её разума, способной затмить любой другой, даже не в её безграничных возможностях подчинить себе едва ли не весь этот мир, нет, лучик света поселился в ней задолго до экспериментов Гидры, он загорелся на двенадцать минут позже, чем Максимофф издал первый крик, - Я думала, ты уже не вернешься. Я перестала в это верить, Пьетро.       Она уткнулась носом ему в плечо, пытаясь запретить себе слёзы, пытаясь держаться сейчас, когда её Солнце показалось из-за туч, когда сумрак обещал прекратиться, уступая место свету. Ванде казалось, что только сейчас это случилось. Только теперь она побеждает, а всё, что было «до» уже неважно. Её новая жизнь стоила сотен других, сотен идеальных вселенных, где Его нет. Всех тех развязок, что рисовало её воображение, когда поздно ночью она вновь и вновь чувствовала, как тени, бегущие по стенам, хватают её за лодыжки, оставляют следы на запястьях, тонкие линии слабости - доказательства её силы.       - Я тебя здесь не оставлю, забыла? – откашлявшись, произносит Максимофф, жалея, что сил, чтобы подняться и взглянуть на Ванду, уже не хватает. И пусть он снова срывается на беседы, этот болтливый парень не смог бы долго без них продержаться. Ему всё также тяжело, но перебарывать боль, чтобы хотя бы сейчас девушка не волновалось, было его основной задачей. Да, пусть будет уверена, что всё идёт по плану, что через несколько дней он, как ни в чём не бывало, будет бегать наперегонки с ветром и непременно обгонит старого чёрта, пусть хотя бы сейчас чувствует, что кошмар закончился, пусть…       - Почему Стив был так расстроен? – может, она умеет читать его мысли, скорее всего, видит всё то, о чём думает брат, просто слишком сильно боится или переживает, но этот вопрос не даёт ей покоя, - Почему, когда он сказал мне, что ты вернулся, в его голосе не было ни капли радости?       Она лишь слегка двигает пальцами, и багровые искорки позволяют Пьетро принять чуть более вертикальное положение, буквально приподнимая и усаживая его на кровати, чтобы тот, наконец, смог разглядеть сестру. Она хочет посмотреть ему в глаза, хочет найти в них весь тот свет, который видела раньше, вспомнить каждую прожилку, каждый оттенок радужки, чтобы зазубрить раз и навсегда, заучить на случай, если…просто заучить, потому что это было ей необходимо.       - Ванда, - мечтательно произносит юноша, позволяя себе некое подобие улыбки. Настоящая. Лживая, но искренняя – абсурд. Пьетро знает, что происходит, знает, почему все они отворачивались от него, проходя мимо, он чувствовал, как взгляды проскальзывают мимо, задержавшись на нём не дольше, чем на секунду. Все они, наверняка, твердившие, что верят в его скорейшее выздоровление, все они, уверявшие его сестренку в том, что только и живут надеждами на возвращение Пьетро, все они стыдливо отводили взоры, а он не мог ничего с этим сделать. Даже осудить не смел.       Он улыбнулся, качая головой из стороны в сторону, потому что сам до сих пор не осознавал этого. До сих пор не был в силах поверить им, не мог принять эту глупую мысль, эту глупую жизнь, эту вселенную, в которой ему отвели такую роль.       Каждое движение приносит боль, и чем больше он сотрясается, чем задорнее смеётся, тем острее чувствует каждую из сорока семи ран, тем ближе становится к тому дню, когда его тело изрешетили пули.        - Я не чувствую ног.       Её мир замирает, когда он зажмуривается, неспособный изображать того человека, которым был два месяца назад. Беззаботного, смелого и слишком импульсивного. Этот парнишка, кажется, потерялся там, среди обломков разрушенных зданий и судеб. Бродит по родной земле. Бежит по ней босиком.       Ванда медленно отстраняется, разжимает его ладонь и отходит к окну, чтобы только спрятать эмоции от Пьетро, пусть и знает, что это бесполезно. Он всё равно почувствует или просто догадается, но, так или иначе, поймёт. Максимофф отворачивается от него в тот момент, когда нужна больше всего, смотрит в стену, не в силах обернуть взор на брата, как и все они. Но с каких пор юноша причисляет её к прочим? С каких пор может сказать о ней, как о части кого-то, кроме себя самого? Может, его, и правда, не было слишком долго? Может, этого хватило, чтобы отдалиться?       До этого момента она почему-то была уверена, что ничто не способно изменить их отношений. У Ванды никогда не возникало сомнений, что никакие трудности не будут способны отобрать у неё брата, она представить себе не могла, чтобы их разлучило хоть что-то. Включая смерть.       Просто преодолеть это наяву оказалось тяжелее. Просто картина будущего была слишком ясно ей видна. Просто всё перестало быть таким, как раньше. Столько пережить, чтобы сломаться. Столько потерять, чтобы, найдя, пройти мимо.       Эту связь не смогли разрушить ни пытки, ни угрозы, ни все те ужасы, через которые им пришлось пройти вдвоём, но Максимофф казалось, что теперь она больше не чувствует Его. Только сейчас она действительно осознала это.       Он мёртв.       «Крик.       Ледяная вода.       Ток.       Крик.       По кругу. Замкнутому кругу, который Он не в силах прервать. Они снова и снова издеваются над Её телом, крепко держа брата в стороне, не позволяя ему даже дёрнуться без наказания плетью. Ему можно только смотреть. Глядеть на бесконечные издевательства над сестрой, заточенной в цепи, и винить себя во всём произошедшем. И Он пытается вырваться раз за разом, зная, что это совершенно бесполезно, зная, что за этим последуют лишь конвульсии. Ему наплевать. Он должен быть там, стать посмешищем, Он их самый неудачный эксперимент, пусть хоть сжигают заживо, это Его, Его вина во всём, что с ними было. Что стало.       Ледяная вода. Горячие слёзы.       Тонкая ткань её платья слишком плотно прилипает к коже. Она чувствует себя обнаженной, Она знает, что стала посмешищем. Не впервой. Мокрые лоскуты предают Её, позволяя чужим глазам видеть Её сейчас, уязвимую и подавленную. Беззащитную.       Дрожь по всему телу и новые вопли, столь громкие и надрывные, что Пьетро готов поклясться убить всех тех, кто смеет так издеваться над Ней. Он прикончит их, как только обретёт свободу. Он уверен, что справится без всякого оружия. Задушит их голыми руками, только бы знать, что больше никто не тронет его сестру. Его Ванду.       - Хватит! - кричит Он, сгибаясь пополам от очередного удара, падает на колени, но поднимается. - Хватит. Это моя, моя затея, только я виноват, я!       Он знает, что это крик в пустоту, следит за их шутками и колкостями в ответ на реплики, за тем, как они разглядывают Её без всякого стыда, как неприкрыто глядят на изгибы её тела, пока девушка пытается отдышаться. Он знает, что её ждёт.       - Хочешь подменить её? – только и произносит кто-то из толпы, - Добро пожаловать.       Они смеются над его взглядом исподлобья, доводят себя чуть ли не до истерики, когда смотрят на то, как Он, запинаясь, идёт на место сестры, оставляя за собой кровавый след. Всё его тело горит в адском пламени, соленый пот стекает на рваные раны, и Пьетро не может сохранять каменное лицо, он корчится, извивается, прикусывает кончик языка, чтобы подавить в себе желание закричать. Он думает лишь о том, как же счастлив, что не видит сейчас собственных костей, потому что знает, что они оголены. Его спина похожа на поле самой кровавой, самой ожесточенной битвы. Пьетро едва не теряет сознание.       Они валятся со стульев, наблюдая за тем, как Он аккуратно снимает с сестры датчики, присоединяя их к собственной коже.       - Иди, иди, иди, - только и шепчет он на ухо девушке, - не делай резких движений, - Максимофф тянется губами к виску сестры, но та лишь отстраняется.       Это не место для проявлений чувств, Она не хочет быть для них клоуном, не желает снова слышать их грязные словца и пошлые комментарии, не представляет, как будет смотреть им в глаза, но знает, что придётся.       А Пьетро плевать. Плевать на то, что с ним сделают, плевать на то, сколько разрядов пропустят через его тело, плевать на то, как посмотрят и что скажут. Единственная вещь, которая волнует его – Ванда. Единственная во всей этой вселенной.       - Всё еще нравится играть с нами в догонялки, детишки? Думали, что уйти будет легко? Думали, сможете скрыться? Досадно, должно быть…что же, сюрприз, - продолжает потешаться мужчина у пульта.       Плеть.       Ледяная вода.       Ток.       Крик.       Он вернется с серебристой прядью. Первым локоном седых волос, которых будет становиться всё больше и больше.       Однажды он убьёт их. Всех до единого. Непременно убьёт».       - Ты, - сдавленно произносит Ванда, повесив в воздухе долгую и неуместную паузу, не в силах произнести ещё хоть одно слово, даже жалкий звук, но затем окончательно собирается с непутёвыми мыслями. Хороша поддержка – ещё бы ушла из комнаты, заявив, что ей не нужны лишние проблемы. Она ведь действительно боялась не этого. Боялась, что Пьетро сломается, не сможет принять себя таким, замкнётся так сильно, что она его потеряет, боялась, что они не смогут быть так же близки, как раньше…и решила, что проще знать наперёд. Нет, оставить его сейчас было бы непростительно. Ванда возненавидела бы саму себя. Уже начинала презирать. - Мы справимся. Обязательно справимся, Пьетро. Это ведь может быть временно, правда? Я слышала, люди восстанавливались, надо только бороться, а если не получится, то Тони…       - Старк, - только и фыркнул Пьетро, остановив скомканную и непривычно быструю речь сестры. Она тараторила как не в себе, юноша не мог вспомнить, когда в последний раз Ванда говорила бы в таком темпе. В отчаянье не он - она. - Нет уж. Я не намерен доверять этому человеку что-либо. Тем более собственное тело.       - Пьетро, Пьетро… - только и твердит девушка, усаживаясь рядом с братом, но вовремя понимает, что не может прикоснуться к нему, не рискуя причинить боль, и просто смотрит ему в глаза секунд десять, прежде чем продолжить. Привычная непоколебимая уверенность, полное осознание того, что он говорит и делает, Максимофф никогда не сомневается в том, что поступил верно. Никогда не признаёт собственных ошибок, - Если бы не он, ты бы, может, никогда не очнулся. Этот человек лучше, чем ты думаешь, тебе пора бы начать доверять ему.       Она всё же решается коснуться его лица, убирая одну из прядей, упавших брату на лоб, за ухо, и старается улыбнуться ему. Да и как можно сейчас бояться хоть чего-то? Вот он - живой, настоящий, её Пьетро, без которого она не видела смысла идти дальше, без которого всё казалось совершенно неправильным, а мир тусклым и пустым. Вот он, сидит напротив и его сердце бьется точно так же, как и её, и даже сейчас он находит в себе силы смотреть на неё с заботой и нежностью и едва ли не усмехаться её волнению, но девушка просто не способна ответить ему тем же. Ванда пытается, действительно старается, как только может, но не выходит…решительно ничего не выходит.       - Скорее я никогда не стану снова ходить, чем свяжусь с ним. Ванда, Они погибли из-за него. Опомнись, - его спокойствие пугает больше всего. Её Пьетро вспыхнул бы, повысил голос, разозлился, свёл брови и решительно продолжил доказывать свою правоту, но юноша, напротив, говорил это так буднично и просто, что это не могло не ужасать. Максимофф дрогнул лишь на одну секунду. Одна секунда сделала его тем человеком, который когда-то жил в этом теле. Одна секнуда заставила Ванду поверить, что в голове этого серьезного мужчины всё ещё есть то, что делало его тем Пьетро, который не упускал возможности сострить и тем мальчиком, который защищал её всю свою жизнь. Возможно, двенадцать минут – слишком маленький отпуск? Может, эти два месяца были его передышкой, чтобы вернуться к главной своей работе – присмотром за младшей сестричкой. Она готова ни на шаг не отходить, если потребуется. До конца своих дней.       А может, пришла её очередь заботиться и оберегать? Настало время поменяться ролями, и она согласна. На всё согласна, лишь бы вернуть того человека, которым он был. Вселенная вызывает Пьетро Максимофф. Вселенная на грани разрушения.       - Упрямец, - бурчит Ванда, но больше не возражает. Бесполезно. Или она хочет верить в это, потому что её брата нельзя было переубедить, и, если он вдруг согласится, её опасения лишь усилятся, а страхи продолжат пробираться в реальность. Она так соскучилась по сну. Просто забыла, каково это – лежать с закрытыми глазами, не борясь с иллюзиями, которые всё крепче сжимают горло, перебивают дыхание и шепчут ей на ухо, что она осталась одна.       Что, если они были правы?       - Можно я останусь? – наконец, произносит девушка, стараясь аккуратно лечь рядом с братом, чтобы не задеть его, и утыкается носом в плечо, вдыхая родной запах, - Тебе не больно?       Больно. Но он молчит. Молчит, потому что после всего, что он пережил, это уже не считается дискомфортом. Молчит, потому что сейчас это то, что необходимо им обоим. Быть вместе.       Больше ничего.       Может, ответ скрывается в биении сердца? Равномерном, спокойном, медленном…не его. Чужая жизнь течёт по жилам её брата, сам Пьетро давно уже исчез за линией горизонта. А, может, он где-то там? Её маленький братишка спрятался глубоко внутри и сидит, по-турецки скрестив ножки, тихо рассказывая себе под нос очередную историю, глупую, бессмысленную, до жути смешную и никому неизвестную, какие он всегда любил. Да, это были его рассказы. Забавные, лишенные всякого смысла, но отчего-то такие чудесные. Максимофф никогда не казался сказочником, да и не верил в подавляющее большинство баек с малых лет, но когда он начинал что-то выдумывать, ни один человек не смел допустить ни малейших сомнений в том, что просторов его фантазии хватит на две вселенные и одну крохотную планету с собственным спутником.       Да, он определенно был где-то там, висел на тонкой ниточке их с Вандой связи, что раньше была прочнее стали и алмазов, что, думалось, надёжнее любых цепей приковала их друг к другу.       Показалось.       Причудилось.       И всё же сейчас, когда единственным звуком, доносившимся до Ванды, был тихий стук где-то за прочной клеткой рёбер юноши, ей казалось, что вернуть всё на круги своя будет не так уж и сложно. Несколько прикосновений, коротких фраз и всё снова будет как раньше. Непременно будет.       - Тебе придётся оставить его на какое-то время, - произносит медсестра, зайдя в палату, но Ванда притворяется спящей, - По-другому никак, - мягко произносит женщина, оставляя на тумбочке пару таблеток и стакан воды.       - Думаете, он сам приподнимется и выпьет их? – с раздражением спрашивает Ванда, косясь на тихо сопящего брата.       - Это не для него, - только и отвечает женщина, открывая дверь, - Врач придёт через полчаса и, надеюсь, не застанет тебя с пациентом.       Леди в белом халате тихо уходит, оставляя Ванду наедине с неизвестными капсулами, в крохотном прозрачном контейнере.       Чем её хотят пичкать на этот раз?       Как бы девушке не хотелось разрушить местную систему, через двадцать минут она уже сидит в коридоре, сминая пластиковый стаканчик в ладони, и смотрит то в одну, то в другую сторону в ожидании какого-нибудь седобородого господина со стетоскопом на шее и круглыми очками на переносице. Такого, который, зайдя в палату её брата, непременно развернет на свету один из рентгеновских снимков и начнёт свою речь с незамысловатого: «Та-ак-с», а затем незатейливо прибавит свое пресловутое: «Ну что тут у нас?».       Притворяться спящим не так уж и сложно, странно, что у Ванды не выходит. Её брат преуспел в этом куда лучше, кажется, убедил даже её саму.       Мысли поглотили сон, с него и так довольно.       Потратить девять часов на попытки пошевелить пальцами ног может только безумец. Провалиться – самый бездарный из безумцев.       Пьетро делает вид, что его не колышет эта потеря, пытается казаться тем же самым, даже старается делать вид, будто не воспринимает это всерьез, как и всё остальное, но знает, что это не так. И Она знает. Об этом, наверное, стоит поговорить, но Максимофф просто не хочет. Не хочет обременять этим ещё и её, последнее дело - выставлять себя мучеником и ждать, пока тебя с жалостью погладят по головке, заявив, что ты не кто иной, как борец и такая сила духа заслуживает всевозможных наград и медалей. Даже маленького золотого кубка размером с пятиэтажный дом.       Нет, Пьетро предпочитает держать всё это в себе, не выпускать наружу ни единого слова о том, что в его королевстве что-то не так, что он теперь навеки прикован к своему трону. Пусть лучше думают, что юный король настолько рад возвращению к жизни, что все нынешние проблемы кажутся ему сущими пустяками, что возможность дышать лучше любой другой привилегии и сама по себе стоит десятков сотен благодарностей в адрес всех тех, кто находился при дворе.       Немедленно повысить жалование.       Никакой ненависти. Как ни странно, даже к самому себе. Нет, Максимофф не собирается корить белый свет почём зря, он ведь и правда готовился к худшему. Знал на что идёт, да и теперь не жалел о своем поступке и всё, что его действительно заботило, сводилось в общем-то к тому, что отныне он по сути своей совершенно бесполезен, но все, сломя голову, будут пытаться убедить его в том, что он полноценный член команды и возиться вокруг круглые сутки, распевая дифирамбы или поручая ему мелкие задачки, а затем заявляя, что он снова спас как минимум всю планету. Он знал, какой сценарий его ожидает и знал, что под страхом смерти не пошёл бы играть эту роль в захолустном театре крохотных человечков, бегающих туда-сюда по огромному шару. Никто не решится сказать, что он не нужен. Никому не хватит жестокости, да и смелости отправить парнишку на улицу, а сам он не согласится так просто покинуть сестру, оставив её наедине с теми, кто на короткой ноге с убийцей их родителей. Не оставит её одну с этим человеком, как бы лестно о нём не отзывалась сама Ванда, да и кто угодно из окружающих.       Не верит.       А она им нужна. Настоящее сокровище, самый драгоценный металл, какого на всём белом свете днём с огнём не сыщешь. Да и самой Ванде это, без сомнений, было по душе. В них обоих была эта черта – непримиримое желание спасти мир, тяга не к славе, но к тому самому счастью, которое обретают герои сказок в самом конце. Прямо перед той строчкой, где умирают в один день.       Какая ирония.       Несколько часов ночью и тридцать две минуты четыре секунды его относительного одиночества. Время, которое Пьетро мог посвятить попыткам бороться с собственным организмом и войнам с последующей болью. Он проигрывает сражения одно за другим, порой отступает, но не сдаётся. Сжечь белый флаг, наблюдая за тем, как клубы дыма поднимаются к небу, передавая облакам последние сводки с передовой. Пока без перемен. Отсиживаться не приходится, вынужден идти в атаку. «Наоборонялся».       Череда событий проходит мимо, отныне Максимофф исполняет неблагодарную роль наблюдателя. Просто смотрит за тем, как мимо него пробегают мгновенья, счастливо махая крохотными ручками, сверкая своими маленькими ладошками и ускользая сквозь пальцы. Ему кажется, что жизнь замедлилась до предельного уровня, а секунды всё бегут, бегут, бегут…пока, наконец, не исчезают за тонкой линей, отделяющей небо от земли. Той самой полосы, что запрещает им сойтись, границы противоположных миров, которым предначертано, но не суждено быть вместе.       Ирония номер два.       Можно считать чувство юмора Творца самым лучшим, сарказм явно пришёлся ему по вкусу. Забавное занятие – вести подсчёт шуток природы, Пьетро даже находит это увлекательным.       Бегун, не чувствующий ног. Ирония номер три.       Чёрный юмор.       Седобородый господин оказывается вполне приятной девушкой лет тридцати-тридцати пяти, которая, к тому же, предпочитала очкам контактные линзы и совершенно не подходила под образ врача. Наверняка, она ещё и писала аккуратно и разборчиво. Какой-нибудь спец-агент, пытающийся вызнать о состоянии Пьетро секретные данные, не иначе. По крайней мере, Ванда доверяла пожилым докторам с добрыми светлыми глазами куда больше, чем этаким леди с обложки мужского журнала, которые почему-то знают о здоровье её брата больше неё самой.       Дверь снова открылась только через сорок минут, когда мадмуазель врач всё же решилась удалиться из палаты Пьетро, и Ванда тут же шмыгнула к брату, усевшись напротив него.       - Что? – она разучилась читать по его глазам, не могла больше сказать, что означает эта привычная, легкая беззаботная ухмылка, такая родная и знакомая ей, но теперь не всегда…настоящая. Его защита кроется в чуть вздёрнутом уголке губ.       Она не станет рушить эту хрупкую ограду, которую он воздвиг.       Она не будет брать его штурмом.       Ванда пришла с миром и никогда ещё не пыталась выбить дверь, не допускала подобной мысли. Если он сам не откроет ей врата, значит, так надо.       Значит, теперь и она незваный гость.