Безупречное увечье

      В девять двадцать одну я размыкаю веки. Слишком поздно, но можно простить себе подобное пробуждение, свалив всю вину на вчерашние полуночные беседы. Можно ли было поступить иначе, так сказать, решить всё в пользу графика, когда к Ванде, наконец, вернулся голос? И синяков на шее уже почти не видно. Странно это – осознавать, что становишься прежним. Теперь это чувство знакомо нам обоим.       В последнее время мне даже начинает казаться, что после всего пережитого мы оба оказались намного счастливее. Почему? А чёрт его знает, мне всё равно. Я смирился со своей участью настолько, что меня не гложет уже ни чувство вины(вру, конечно), ни желание опустить руки(только в три часа ночи, внезапными порывами), ни даже мысль о том, что я балласт(она никуда не делась, но вот думать об этом порядком надоело). Я смирился с тем, что мы всё равно будем под запретом. Я признал, что не показываться будет куда лучшим выходом, чем быть самими собой, не смотря ни на что. Я просто не хочу, чтобы Ванде было неуютно или неловко. Я не позволю им причинить ей боль. Никогда.       И вот теперь моя душа и тело всё-таки заключили мир. Теперь, когда у них лишь прибавилось причин враждовать, и ничто не предвещало согласия, они подписали договор где-то в столице моего маленького государства и я, наконец-то, мог просто спокойно вздохнуть.       Каждый день начинается с глупой беседы. Каждый разговор завязывается на фразе «А что, если…», а затем я слушаю, киваю и выношу отрицательный вердикт. Вернее, даже не я – обстоятельства, порой настолько очевидные, что я забываю упомянуть о них заранее, а затем обнаруживаю, что Ванда отчего-то не имела о подобных никакого понятия. Это становится забавным, нечто вроде игры. Перед сном она, наверняка, старательно продумывает свой гениальный план, выстраивает идеальную, прочную конструкцию шестиугольной формы в своей голове и без запинки преподносит мне свою алмазную теорию, а мне хватает пары сухих фактов, чтобы её разрушить. Если не удаётся – она продолжает, а как только останавливается, чтобы набрать в грудь воздуха, я перехватываю ход.       - А что, если сделать тебе ещё одну такую же операцию?       - Не поможет, вторая доза вещества гарантированно меня убьёт. Шанс выжить ноль целых ноль десятых. До миллионных продолжать?       Отбито. Дальше.       - Просто операция. Наверняка, улучшить ситуацию можно.       - Хочешь прибавить мне шрамов?       - Они разве не должны украшать тебя, милый братец?       Чёрт. Этот оказывается сложнее, чем я думал. К счастью, способность быстро перебирать в голове мысли, пусть не самые удачные и остроумные, выручает меня, и Ванда не успеет ответить хоть что-то, но пока стоит потянуть время.       - Не хочу снова ложиться под нож.       - А если…       Я обрываю её на полуслове, объявляя перерыв. Дело не в том, что мне нечем ответить. Эта мысль пробивает висок насквозь, преодолевая преграду в виде черепа и серого вещества, а затем новой костяной прослойки, тонкой кожи и вырывается наружу.       Обычная медицина не может так просто здесь разобраться, иначе мир не нуждался бы в пандусах. И стоит признать, даже Чо не умеет справляться со всеми недугами в мире. Забавно услышать от лучшего врача, что самовнушение – главный двигатель моего успеха. Печально, что её тон во время произнесения этих слов был серьезным. Единственным по-настоящему дельным предложением был вариант Старка – вживить мне металлические пластины и воспользоваться тем, что теперь я на «ты» со сталью, медью, алюминием и прочими элементами пресловутой таблицы, которая никогда не держалась у меня в голове. Но я знаю то, о чём они, во главе с Великим Гением Тони, не смеют даже догадываться. Металл делает тебя уязвимым.       Самый важный урок из всех, что я извлёк.       Ни оружие, ни броня, ни тяжелые амулеты не сделают тебя сильнее. Секрет настоящих возможностей совсем в другом.       Последний раз я видел Лорну на похоронах отца, совершенно отстраненную и бледную как смерть. Пожалуй, она второй человек в списке тех, кто меня ненавидит. Золото я не уступаю.       Писать ей, вероятно, бесполезно, но это меня не останавливает, к тому же, я буду скорее счастлив знать, что ей совершенно не до писем. Я знаю, что в школе Ксавьера о ней позаботятся, знаю, что не должен волноваться, к тому же, мне обещали сообщить, если что вдруг произойдёт, но, чёрт возьми, мы были отличной командой.       Я всё чаще думаю, что втроём мы смогли бы уделать любую другую банду, включая ту, членом которой меня пытаются выставить. И, да, тот факт, что я снова не в самом выгодном положении, я тоже учитываю. За время проведенное в месте для «одаренных детей», пока мы выясняли ситуацию с моей сестрой и…прочими, кое-кто успел убедить меня, что мой недостаток легко превратить в преимущество. Я пытаюсь.       Я уже не впервые сажусь за стол, зажимаю ручку между средним и указательным пальцем и пишу что-то, сам пока не зная о чём, стараясь не превратить «аккуратные» строчки в непонятную кашицу, но у меня, как обычно, не выходит.       Я знаю, что она никогда не простит меня, но в то же время знаю, что никто всё равно не сможет питать ко мне столько же отвращения, сколько я сам. Думаю, она всё-таки их читает, эти заметки сумасшедшего. Готов поспорить, она внимательно изучает каждое письмо, но никогда не ответит. Благо, уж это я точно переживу. «Дорогая Милая Чёрт бы тебя побрал, Лорна,       Ты никогда не поймёшь меня, и я буду исправно начинать каждое новое письмо этой фразой, но ещё ты должна знать, что я буду рядом, если что-то пойдёт не так. Я буду на твоей стороне, даже если весь мир отвернется, и я знаю, насколько тяжело тебе проходить через всё это, и я знаю, что как бы сильно тебе не нравилась школа Ксавьера, ты сбежишь оттуда при первой возможности, но если в твоей жизни наступит момент, когда больше не захочется залезать в чужие окна, ты всегда можешь пробраться в моё.       Я понятия не имею, когда в следующий раз увижу тебя, в этой ли жизни, но знай, что мне тебя не хватает».       Я опускаю в конверт крохотную записку и вишнёвую сигарету. Если уж это не сработает, можно оставить всякие попытки писать ей.       Но я ведь всё равно не оставлю.       Через несколько невыносимо долгих недель всё это прекратится – отчаянное стремление выйти на связь, бессонницы и вспышки в сознании, повторяющие, что я – самое жуткое из чудовищ. Смирился.       Я привык ко всему, и могу считать это отправной точкой. Моё новое сознание, сознания человека, у которого не осталось ни капли чувств. Я расплескал их где-то по дороге.       Добро пожаловать в эру меланхолии.       Если это безумие, я хочу, чтобы оно поглотило меня как можно скорее. Я вижу, как теряю рассудок. Я наблюдаю со стороны.       Терпеть не могу сталь. Терпеть не могу бег. Терпеть не могу беспомощность. Терпеть не могу отражение в зеркале. И человека, который смотрит на меня оттуда. Пусть отвернётся.       Я разгоняюсь, достигаю такой высокой скорости, какой только могу, и не справляюсь с управлением. Случайность? Я даже сам уже не знаю, я перестаю ощущать себя единым целым, я распадаюсь на отдельные части, я больше не тешу себя иллюзиями, будто сумел хоть с чем-то ужиться. Всё меняется слишком быстро.       Ванды не будет ещё как минимум пару часов.       Терпеть не могу вылазки мстителей.       Я пополняю этот список каждые две секунды, и это перестаёт мне нравиться.       Сестра говорит, всё это – побочные эффекты таблеток, которые выписала Чо. Они должны стимулировать мой организм, чтобы я мог быстрее восстановиться, но этого не происходит. Я до сих пор не могу пошевелить пальцами ног.       Терпеть не могу таблетки. Терпеть не могу ноги.       Терпеть не могу всё ненавидеть.       Мне хочется прекратить это.       Мне хочется быть человеком. Просто человеком.       Я набираю заветный код из четырёх цифр: один-пять-один-шесть, и небольшая дверца открывается.       Я отгоняю мысли, столпившиеся посмотреть на то, как я паду. Ощущение, будто стоишь на крыше небоскрёба и таращишься вниз на глазеющих пешеходов. Эй, вы, я собрался спрыгнуть.       Я снова не чувствую себя собой.       Я где-то ещё. С кем-то ещё. Я кто-то ещё.       Терпеть не могу дрожащие пальцы.       У меня не так много сыворотки, чтобы промахнуться. Не попаду в вену – не попаду в новую жизнь. Там можно ходить и не чувствовать себя уродом.       Но я буду им, как ни крути. Чёрт, если сейчас промахнусь и не смогу вколоть себе дозу - останусь здесь со своими демонами. Они заполняют мой рассудок. Теряю управление.       Я убил его.       Я-у-бил-е-го.       Я-Е-ГО-У-БИЛ.

У-Б-И-Л.

      Я произношу это вслух.       Мой шёпот переходит в надрывный крик, и я уже не чувствую в себе сил даже нажать на поршень, не могу приставить иглу достаточно плотно к собственной коже.       Это Он дал мне эту жизнь. Это Он сделал меня тем, кто я есть, не Гидра – Он.       И я должен лишить себя всего, что смеет напоминать мне об этом человеке.       И мне даже не хватает сил произнести его имя.       Я пытаюсь пронзить вену, но она по-прежнему не поддается, пытаюсь заставить металл подчиниться мне, но понимаю, что это он и делает.       Это я сам себе не подчиняюсь.       Я никогда не перестану винить себя за всё произошедшее. Винить за то, что не чувствую себя неправым. Я знал, что делал в тот момент, я всегда знаю. Я спасаю Ванду, а потом уже думаю, и Он хотел убить Её, я готов поклясться, что Он хотел…но не убил. Как и меня.       И теперь я живу, хотя не должен бы, а Он, почему-то занимает мой деревянный ящик. Я не должен был существовать. Я не должен сейчас сидеть, пытаясь справиться с дрожью, чтобы только ввести себе чёртов препарат и снова встать на ноги.       Я поднимаю белый флаг. Это больше не моя война. Отныне я не Ртуть, я просто парень из Соковии, я Пьетро Максимофф, самый обычный юноша, самый заурядный, самый ужасный монстр на земле.       Да, я достоин Его. Я тот сын, которого Он заслуживал.       Ванда медленно накрывает мою ладонь своей, и я невольно разжимаю пальцы. Она всегда появляется вовремя. Она чувствует, что нужна мне. Не знаю, как Ванда сделала это. Не знаю, из какой точки этого мира вернулась, но успела, потому что ещё секунду, и...       Шприц падает на пол, и теперь это кажется мне верным. Она права. Всегда права. Она ведёт меня через всё это, она проводит меня сквозь всю эту тьму, помогает выпутаться из чёртовой паутины, потому что Ванда – солдат. А я больше не боец. Никогда им не был.       Ванда молча уходит, оставив на столе крохотную чёрную коробочку. Она не говорит ни слова, оставив меня с незамысловатым предметом, который должен сейчас быть под строжайшей охраной.       - Никто не знает, - в конце концов, добавляет сестра, - только тебе решать.       Я уже видел её раньше, эту ничем непримечательную шкатулку, внутри которой хранится крохотный кристалл, пожалуй, самый могущественный из всех, что когда-либо были в этой вселенной.       И теперь я, и только я, должен сделать выбор. Всё исправить. Кровь взывает к крови. Что, если я верну его?       Я думаю слишком долго, но так и не нахожу ответ.       Я знаю, что я такое.       Когда я выезжаю на улицу, чтобы хотя бы несколько секунд подышать свежим воздухом, маленькой коробочки уже нет на столе. Я знаю, что сделал правильный выбор.       Когда Лорна откроет конверт, она, возможно, передумает делать ещё одну затяжку. Я не единожды пожалею об этом, но мне уже всё равно. Картина моего мира собрана. Недостающих деталей не осталось, и я не стану её корректировать.       Ванда выходит, тихо закрыв за собой дверь, и кладёт ладонь мне на плечо. Серое небо и вольный ветер. Я чувствую себя более живым, чем когда-либо.       Сестра не смотрит на меня, а я на неё, но нам это и не нужно. Мы заново обучились языку прикосновений, смогли говорить на нём также свободно, как в пору нашего забытого детства, картины из которого всё чаще всплывают в моей памяти.       - Я люблю тебя, Пьетро.       Короткий смешок.       - Я знаю, Ванда. Я знаю.       Это должно было закончиться так. Так и должно начинаться.       Потому что мы – Максимофф, мы есть друг у друга. А большего и не надо.