Памятник Тишине

Напротив стоял человек в мокрой рваной одежде и, активно жестикулируя и выпучивая глаза, что-то эмоционально говорил, не сводя с Ивана взгляда, а тот, как ни пыжился, все равно слышал в его речи одно лишь «чик-чирик, цзинь-цзинь, мяу-мяу». Сняв с головы мокрую шапку, Ваня поднял лицо к небу, подставляя горячий лоб под капли дождя, протер его рукавом, вздохнул, и жалобно взглянул на Николку, мелкого и вертлявого пацана семнадцати лет, что скакал рядом. Николка поймал на себе этот взор и улыбнулся во все свои тринадцать зубов. — Что, Иван Мстиславович, перевести? — Не лукавь, Николка, — нахмурился Ваня. — Сам ведь знаешь, что я ни слова по-китайски не могу. Парень захихикал, сплел пальцы, и сощурил и без того узкие свои глаза: — А давайте так: за каждое предложение по червонцу! — Нет, давай иначе, — нахмурился офицер. — За каждую минуту простоя — затрещина! Тяжелая рука Ивана так звонко приложилась к щеке Николки, что бедняга пискнул, подпрыгнул, словно черт, засуетился, и бегло-бегло начал повторять по-русски все то, что минуту назад произносил взволнованный китаец: — Он, ваше благородие, Иван Мстиславович, говорит, что завелся у них в деревне убийца, что уже, Иван Мстиславович, пятнадцать человек того-этого, как его… — Убил? — Ну, ясно! Убил. И вот китайцы уже не знают, что и делать. — Это я и так понимаю, знали бы — не стоял бы я на этом месте. Ты лучше спроси: кто жертвы-то? — Чирик-чирик, — обратился Николка к китайцу. — Ля-ля-ля! Ди-ди-ди! Люли-люли, кря-кря-кря, — начал бегло отвечать тот, а Иван стоял, глядел на него, на повисшую мешком мокрую рубаху на узких китайских плечах, на танец губ и блеск черных глаз, и тайно, в душе, дивился тому, как может кто-то в мире понимать этот язык, больше похожий на игру на скрипке или трель соловья, чем на членораздельную, человеческую речь. Николка выслушал ответ горожанина и повернулся к Ване: — Да разные жертвы, Иван Мстиславович. Повар, что в трактире работал, прачка, поломойка, кузнецов сын и новорожденная дочка швеи и пекаря… Иван выслушал и нахмурил брови. — Значит, ничего общего? — Кроме того, что все жили в этом городе, решительно ничего, ваше благородие. Ваня поежился, склонил голову к плечу и огляделся по сторонам. Городок был небольшой, на два дома больше, чем деревня, и на два дома меньше, чем полноценный город; конечно, здесь можно было найти и кузнеца, и пекаря, и даже трактир на несколько комнат, а стены сторожил настоящий местный взвод, но в остальном ничего примечательного здесь не было, и совершенно невозможно было понять, почему таинственный маньяк выбрал на роль своих жертв жителей именно этого затерянного в глубинах Поднебесной поселения. Кроме того, Иван никак не мог выдвинуть хотя бы предположение о том, почему убийца совершает свои преступления, каков его мотив. Люди не начинают убивать других людей просто так, у их поведения всегда есть причина: желание привлечь к себе внимание, сексуальный интерес к жертвам, а, может быть, стремление возвысить себя над другими, показать себе и всем вокруг, какой ты уникальный и могучий… Да, вот последнее, кажется, вполне себе возможно. Дождь лил с серых небес, не переставая, и Иван, не удержавшись, зябко чихнул и схватил широкой ладонью Николку за плечо: — Пусть покажут мне тела. Они еще не похоронены? — Тра-ля-ля? — спросил Николка у китайца, тот ответил какое-то «улю-лю-лю», и парень перевел: — Одно тело еще есть, ваше благородие. Хотите взглянуть? — Решительно да. — Тогда идемте. Развернувшись, Николка сделал знак китайцу, и тот двинулся неспешными шагами по мокрой дорожке, к одному из домов, что стояли, разбросанные вдоль дороги, и сверкали темными изогнутыми крышами, до блеска отполированными дождем. У дверей их встретила бледная китайская дама в пышных традиционных одеждах, с высокой прической, в два раза большей, чем ее голова; и, обменявшись парой звуков с Николкой и китайцем, медленно, шатаясь, направилась вглубь дома, а гости пошли за ней. В широкой, просторной комнате у стены стояла невысокая кровать, сколоченная из довольно грубо обработанных досок, а на ней, не шевелясь, будто восковая кукла, лежала девочка лет семи, и на личике ее, чистом и прелестном, застыла гримаса спокойствия и безмятежности, бледные губки были чуть приоткрыты, будто во вдохе, а маленькие, крохотные ладошки лежали вдоль тела, и казались совсем снежно-белыми на фоне алого платья невесты, которое на нее надели. Но Иван не знал, что у Китайцев алый — цвет свадебного наряда, и потому мысленно пожурил хозяев дома за то, что напялили на труп такой веселый, яркий убор; и подошел к девочке, чтобы осмотреть ее. И, склонившись над телом, обнаружил к удивлению своему, что на теле нет никаких повреждений. — Николка, а как она умерла? Парень произнес что-то по-китайски, китайцы заговорили между собой, и дама куда-то удалилась, а вернулась с еще одним человеком, в сером старом костюме, что подошел к кровати, пяля на Ваню глаза, будто на седьмое чудо света, наклонился, схватился за ворот платья девочки и распахнул его, обнажая еще детскую грудь. И дыру в том месте, где у нормальных людей должно быть сердце. Иван, честно говоря, струхнул, взволновался, но виду не казал, только внимательнее уставился на рану; она была аккуратной, идеальной формы, словно сердце удалял искуснейший хирург; откуда-то сверху, из шеи девочки, тянулась оборванная артерия, и еще несколько таких же бледных трубок, но более тонких, он заметил, когда чуть наклонился; а сзади подкрался Николка и присвистнул: — Вот это да, да, Иван Мстиславович? Будто и не было никакого сердца! — Да уж, — кивнул напряженно Иван. — Будто и не было… Должно быть, убийца хорошо образован. — Думаете, в этой жалкой деревеньке завелся искусный хирург? — Думаю, что местный житель бы не смог сделать что-то подобное. Значит, под подозрение попадают все те, кто недавно прибыл в город. В комнате снова зазвучала китайская речь: должно быть, Николка спрашивал, кто приезжал сюда в последнее время; Иван наблюдал за его лицом. Сперва парень улыбался, и на щеках его играл молодой, здоровый румянец, но скоро улыбка сменилась плотно поджатыми губами, а черные, что вороное крыло, брови нахмурились, и парнишка произнес, пытаясь говорить весело, но с заметным разочарованием в голосе: — Поздравляю, Иван Мстиславович, убийца либо вы, либо я! Больше никто в последний год сюда не приезжал. — А более года назад? — Да никого! Вы сами-то подумайте, Иван Мстиславович, зачем кому-то приезжать в эту дыру? Ни людей, ни жилья, ни работы! Разве что в шахте добывать, что тут они добывают, но, Иван Мстиславович, зачем человеку, способному так ловко вырезать сердце из детской груди, махать киркой в пещере? Не идиот же он. — А может и идиот. — Идиот бы так сердце не вырезал! Иван покачал головой, вздохнул, махнул рукой, чтобы труп обратно одели, и повернулся к телу девочки спиной. — Николка, я устал. Вели им, чтобы отвели меня куда-нибудь, где можно поспать, и пусть не беспокоят до утра, ясно? Парень кивнул, и скоро Ваню уже вели к крошечному домику, который ему выделили как временную квартиру, в связи с тем, что хозяин трактира опасался, как бы белое лицо не отпугнуло ему возможных клиентов. Хотя, мыслил Ваня по пути к временному дому, это было ему не на руку — если бы была возможность следить, кто приезжает в город и останавливается в нем на некоторый срок, то было бы гораздо легче определить, кто может быть убийцей… В домике, куда Ваню привели, была всего одна-единственная комната, вмещавшая в себя и спальню, и кухню, и даже санузел; остановившись в дверях, его проводник спросил «нада ли вы помось», Иван, похихикивая, ответил «не нада», и остался, наконец, один. Поставив на пол свою дорожную сумку, которую весь день таскал с собой, Ваня достал из нее подушку и свернутое одеяло, разложил, брезгуя даже прикасаться к тому, чем застелили постель китайцы; вынул из кармана огниво, разжег в доме огонь, отчего промозглый, влажный воздух вокруг стал понемногу прогреваться; открыл пузырь водки, выпил, не закусывая, стопку, и разлегся на своем одеяле, сняв только сапоги, подложив под голову собственный локоть и раздумывая. Около двух лет назад он, Брагинский Иван Мстиславович, офицер полиции, успешно выследил и поймал серийного убийцу, что загубил двенадцать человек на территории Российской Империи. Это было не так уж сложно: убийца велся исключительно на богемных юношей не старше двадцати лет, непременно студентов, и, что особенно весело, непременно кудрявых; в итоге Иван сумел выяснить его предпочтения, соотнес все города, где были совершены похожие убийства, поездил по ним, поопрашивал родственников и знакомых жертв, а так же владельцев постоялых и доходных домов, стоявших вблизи институтов, и обнаружил, что в каждом из этих городов незадолго до убийств приезжал один очень уважаемый и неприлично богатый дворянин; горничная, работавшая в доме напротив одного из учебных заведений, сообщила Ивану под большим секретом, что за пару дней до кончины одного студентика, к которому неровно дышала, увидела его в компании солидного мужчины, что походил по описанию на того самого богатого дворянина; а последней зацепкой стала перчатка с инициалами одной из жертв, найденная в личных вещах подозреваемого; и, после не очень вежливого и гуманного допроса, он сознался, а так же продемонстрировал суду коллекцию личных вещей своих жертв, которые сохранял на память; был приговорен к смертной казни, а о Иване писали все газеты, ведь маньяк держал в страхе всех сестер и матерей России более, чем десять лет. Ваня был горд, рад, давал шумные приемы в своем петербургском доме, где вновь и вновь рассказывал, как ему удалось поймать этого «дьявола во плоти», «подонка» и «чудовище», выслушивал, какой он великолепный, мудрый, талантливый и прелестный, заводил дружбу со всеми, кто этого хотел, присматривался к богатым девицам, выискивая себе хорошую невесту, и вот совсем недавно был удостоен приема у самого императора, и начал всерьез зазнаваться, вообразив себе, что теперь-то, после такого-то подвига, до конца дней своих может рассчитывать на спокойную, богатую, безмятежную жизнь где-нибудь в сердце Столицы. Но аудиенция у императора закончилась неожиданно, нежеланно и неприятно: он объявил что его дорогой друг, император Китая, крайне обеспокоен деятельностью серийного убийцы, что начал нападать на жителей маленького китайского городка, и, коли господин офицер полиции Брагинский Иван Мстиславович сумел так легко и ловко поймать российского живодера, то, разумеется, он не откажет восточным соседям в просьбе, и отправится в Поднебесную, чтобы выловить преступника, передать его в руки государства китайского, и доказать тем самым, как ценит Российская империя империю Срединную… Ваня фыркнул, перевернулся на бок, лицом к огню в очаге, и прикрыл глаза, вслушиваясь в мирную музыку дождя, бившегося о тонкую крышу. Сдалась ему эта Поднебесная! Сдался ему этот маньяк! Неужто для почета и благополучия недостаточно поймать одного негодяя? А что, если его потом пошлют в какой-нибудь Париж или Лондон, ловить Жана де Потрошителя или Джайлса Ре? К черту! Может быть, стоит сломать себе где-нибудь в этих горах ногу или отбить почку, да получать пенсию и жить себе спокойненько, не верша больше ни добра, ни справедливости? И жениться… На Полиночке Ларионовой, ах какие у нее груди… Нет-нет, на Танечке Дорофеевой, у нее такие чудесные каштановые кудри… Нет-нет, лучше на Сонечке Алексеевой и золотых приисках ее папочки… Завернувшись в одеяло, пригревшись у горящего очага, Ваня заснул, и видел во сне, как женится одновременно и на грудях Полиночки, и на кудрях Танечки, и на золотишке Сонечки, а с Людочкой Захаровой крутит шашни за спинами всех троих жен, и разглядывает да трогает ее прелестные ножки… Проснулся Иван от того, что задыхался. Продрав глаза, он обнаружил, что вся комната черным-черна от дыма, а в очаге лежит горящее одеяло, которое он, по-видимому, сбросил с себя во сне, да прямо в огонь; и что от этого одеяла загорелись уже и стены, и своды крыши, короче, весь дом. Припав грудью к полу, Иван быстро, будто ящерка, пополз прочь, к выходу, стараясь не дышать; навалился плечом на дверь, распахнул ее, и выпал на улицу, прямо под испуганные взгляды селян, что собрались поглядеть, почему из домика так сильно валит дым. — Горит! — прокашлявшись, воскликнул Ваня. Люди переглянулись и зачирикали, но даже не почесались, чтобы потушить пожар. — Горит, идиоты! Горит! Сейчас весь ваш город сгорит к чертям собачим! Вы слышите? Горит! Но люди будто не слышали, а, вернее, не понимали; тогда, злой и взволнованный, Ваня встал на ноги, схватил ближайшего зеваку за плечи (тот завизжал и задергал ногами, словно младенец) и сунул его голову за дверь, слушая, как тот закашлял и завизжал еще громче, и видя, как его товарищи забегали, засуетились, а вскоре и прибежали с ведрами воды. Тогда Ваня вытащил несчастного китайца, что потерял сознание, надышавшись дымом, на воздух, бросил презрительно на землю, и принялся бегать заодно с местными жителями, да таскать из ближайшего колодца воду. К сожалению, огонь разыгрался не на шутку, и тушить его пришлось до утра, а дождь, лившийся с небес весь день, видимо прекратился как раз в тот момент, когда начался пожар («даже дожди в этом Китае не как у людей!»), и, когда катастрофа была предотвращена, а усталые, потные китайцы разбрелись по домам, Иван остался один на один с пепелищем, на котором раньше стоял его дом, смутно осознавая, что все это для него значит. А потом зарычал, как загнанный в клетку зверь. — Одеяло! Подушка! Водка! Перчатки! Деньги! Все мои деньги! Вся моя сумка! Все мои вещи! Да пропади ты пропадом, чертово государство, да чтоб тебя гром разразил! Все мои вещи, все деньги, все мои де-еньги-и… И, разумеется, в этот же момент с неба снова хлынула вода. Мокрый, злой и расстроенный, Ваня ползал по черной саже, выискивая в ней хоть что-то из его вещей, что могло пережить катастрофу, но, увы, бумажные деньги слишком хорошо горят, а золото, которое, по идее, должно было пожар пережить, наверняка растащили ушлые китаезы, в качестве платы за помощь при тушении пожара. Ваня сел на черную землю, подпер подбородок рукой, и хмуро уставился перед собой, чувствуя, что ненавидит этот край и совсем не хочет ему помогать. — Ого-го, какая прелесть! — воскликнул подошедший Николка, уперев руки в худые бока. — Что, пожар был, ваше благородие? — Нет, ты что, какой пожар, это все потоп устроил. — Пото-оп? — парень выпучил глаза и открыл рот, но потом его осенило, что Иван Мстиславович шутит, и он махнул рукой. — Что делать-то теперь будете? Хоть что-то осталось у вас? — Головная боль и мозоль на пятке у меня остались, — буркнул Иван мрачно. — И что только я забыл в этом вашем Китае? — Да-а, дело дрянь, — Николка ходил кругами и поглаживал подбородок. — Хозяин трактира вас и за деньги-то принимать отказывался, а уж бесплатно… — Я тут пришел им жизни спасать, а они! А они! Одно слово — китайцы. — Кстати, ваше благородие, я как раз шел сообщить, что этой ночью еще одного человека убили. Молодая дама, работала в одном богатом доме тут, нашли утром на крыльце — и без сердца… — Что, опять без сердца? — Опять, ваше благородие, и все так же ловко вырезано, будто и не должно было его быть! Ваня покачал головой, чихнул и опечалено вздохнул — откровенно говоря, собственное несчастье волновало его гораздо больше, чем смерть очередного местного жителя, которых он не особо умел считать людьми; Николка видел, что думать о работе Иван Мстиславович, сидя на пепелище, не способен, и потому засуетился: — Сейчас, я пойду, спрошу, может кто вас примет… — Иди, иди. — И вам бы платье сменить, а то все в саже… — Иди давай, Николай Кактамтебяевич. — И написать бы письмецо в Петербург не помешало бы… — Проваливай, а то получишь! — Иван погрозил парнишке кулаком, и тот, здраво оценив соотношение этого кулака со своей головой, быстро смотал удочки, оставив Ваню один на один с его горем. В животе неприятно урчало, голова болела, и на душе было погано-препогано, и хотелось домой, а с неба моросил мелкий, неприятный дождь, и мысли сами собой были полны попытками подсчитать убытки от этого пожара и понять, как же умудрился он забросить в огонь одеяло… …По тому, с каким счастливым лицом вернулся Николка, Ваня сразу понял, что для него нашелся дом, и эта новость отозвалась в душе радостью. — Николка! Милый! Как я рад тебя видеть! — Не поверите, ваше благородие, кто согласился вас принять! — Что, эта пакость-трактирщик? — Нет, куда лучше, куда лучше! Видите, вон дом, что других повыше? — Ну. — Живет там владелец местной шахты, градоначальник, богатый толстопуз… — Ну, и? — И он вас приютил! Ваня поморщился. — Мне, Николка, только богатых толстопузов не хватало. — Да вы не спешите, ваше благородие, идемте, идемте, ведь все лучше, чем в саже спать! Ваня вздохнул, помялся, огляделся, в который раз напоминая себе, что от дорожной сумки осталась лишь горстка пепла, да и встал, махнув рукой. — Твоя взяла, парень, пошли к твоему толстопузу. Может, от него хоть письмо написать удастся, чтобы мне прислали помощь… Николка улыбнулся, подмигнул Ивану задорно, будто намекая, что о письме ему в этом жилище думать не придется, и направился к высокому, богатому дому, насвистывая китайскую песенку.