Памятник Тишине

      Перед домом местного толстопуза был разбит шикарный, цветущий сад, и, пересекая его, Ваня выворачивал шею и вертел головой, будто воробей; первые же комнаты поразили его непривычным богатством, красотой и помпезностью, куколки-служанки, попадавшиеся на пути, кланялись и дрожали при взоре на белого мужчину, а воздух был полон ароматов дорогих благовоний, кушаний и западных духов, что говорило о достатке его хозяина гораздо красноречивее, чем весь шелк и все золото.       Ивана отвели в небольшую комнатушку, где стояло невиданное для Китая сокровище — ванна — но в нее не пустили, только заперли с бледной, дрожащей китайской девушкой, которая, боясь лишний раз взглянуть на нагое тело белого офицера, вымыла его повсюду, смывая сажу, обтерла и помогла одеться в ханьское платье, а грязную западную одежду унесла стираться.       После мытья Ваня почувствовал себя будто заново рожденным, даже несмотря на то, что выданное ему платье было явно сшито на какого-нибудь полутораметрового китайца и потому смотрелось сильно глупо и расходилось на груди; затем еще пара перепуганных девиц обслужили его за столом, накормив блюдом из овощей, кусочков мяса, коричневого соуса и риса; а после всех этих процедур Николка пояснил ему, что теперь Иван Мстиславович может немного передохнуть.       Ваня, было, возразил, напоминая, что ему надо написать письмо домой и попросить хотя бы денег, но парень пояснил, что хозяина дома сейчас нет, а без его помощи ни чернила раздобыть, ни гонца нанять; и потому Ивану нужно немного подождать, погулять да поспать, а как только местный толстопуз явится, Николка сразу же, без промедления приведет его к Ване!       Брагинский сдался, махнул рукой, и принялся гулять по дому, вселяя страх в сердца служанок и шугая молоденьких слуг одним только своим взглядом; вскоре дождь, что так долго действовал ему на нервы, успокоился, поредел, и Ваня, успевший навернуть несколько кругов по всем комнатам дома, решил выйти и поглядеть на прекрасный сад, что так впечатлил его при первой встрече.       И вскоре стало ясно, что это было отличное решение: на скудной предгорной земле трудами некоего колдуна-садовника прижились и распустились разнообразнейшие цветы, какие только можно было встретить в Азии; на яблонях и вишнях висели красные и розовые плоды, на алых лепестках чайной розы, поблескивая, замерли капли воды, будто алмазы на бархате одежд короля; а в маленькой кадке, установленной на деревянном постаменте, Ваня увидел настоящий миниатюрный клен, изогнутый непостижимым образом, и потянулся, чтобы потрогать и определить, не сделан ли он из глины, он вдруг его внимание привлекло кое-что другое.       Чуть поодаль, в окружении белых цветов, стоял человек под раскрытым алым зонтом и изучал растения, чуть склонившись; и Ваню заинтересовала не столько его спина — такая же спина, как и у всех других людей в этом городе — сколько ширина его рукавов, чьи края почти касались земли, и богатство вышивки на красном платье; слуги точно не носили таких шикарных одежд, да и зонтиков у них не было; а когда незнакомая фигура выпрямилась и стала видна золотая шпилька, скреплявшая прическу, Ваня решил, что это либо его толстопуз, либо кто-то из семьи толстопуза, и, не мудрствуя лукаво, окликнул:       — Эй, ты, в красном!       Китаец услышал зов и словно понял, что это ему, повернулся, но склонил зонт так, что Ивану был виден только подбородок, и двинулся к нему, направляя бумажный зонт вперед, словно щит или копье.       Ваня решил, что его боятся, и хохотнул, а незнакомец остановился напротив него, замер, и опустил свой алый щит.       И Ивану сразу же как-то перехотелось смеяться.       На него смотрело совершенно китайское лицо, с насурьмленными черными бровями и светлой пудрой на щеках, но с желтыми, как желток желтыми глазами, что было странно и невозможно даже для европейца, чего уж говорить о китайце, которому на роду написано быть черноглазым, или, если повезет, щеголять глазами темно-карими, максимум — гнедыми…       А тут — желтые! Да разве же такое бывает? Может быть, показалось?       Иван протер свои глаза кулаками, проморгался, взглянул снова, но вновь наткнулся на спокойный и теплый взор желтоглазого китайца, озадачился, растерялся, улыбнулся и помахал рукой.       — Привет!       Китаец улыбался и молчал, изучая Ивана внимательным взором, а тот, в секунду позабыв о том, что русский не в ходу среди узкоглазых, начал бегло объяснять:       - Да я тут, знаешь, сжег свой дом, и Николка сказал, я могу остановись в этом доме; и теперь я жду, когда придет толстопуз, чтобы написать письмо домой и рассказать о своей беде…       Китаец сощурил свои желтые глаза и ничего не ответил, только продолжил стоять и разглядывать Ваню, а тот вздохнул и махнул рукой, поняв, что ничего не добьется.       — Эх. да что я с тобой говорю, ты же по-русски ни бум-бум, балда…       — Сам балда.       В этот момент Ваня, к стыду своему, перепугался, растерялся и принялся оглядываться по сторонам, соображая, кто это ему ответил. А желтоглазый китаец вдруг захихикал, насмешливо и снисходительно, и схватил Ивана за рукав, чирикнув:       — Платьице-то маловато!       Ваня сглотнул и проблеял:       — Да, знаешь… Какое дали… А ты что, по-русски говоришь?       — Не говорю, — спокойно, уверенно, прямо в лицо Ване ответил китаец, поднял свой бумажный зонт обратно над головой, и медленно двинулся к дому, а Иван, растерянный и сконфуженный, побежал за ним, не отступая ни на шаг.       Когда на пути желтоглазого попадались слуги, они всякий раз кланялись в пол и что-то пищали на своем; видя это, Ваня еще раз убедился, что этот человек из родственников хозяина дома, и искренне этому порадовался в своих мыслях, осознавая, что через говорящего по-русски сына или племянника договориться с ним будет гораздо проще, чем только через Николку, который тут никто и звать его никак; а, пока Ваня все это обдумывал, желтоглазый человек дошел в его компании до спальни, закрыл и отложил в сторону зонтик, повернулся к Ивану, поведя своей черной бровью, и воскликнул:       — Ты ведешь себя неприлично!       Ваня тут же очнулся.       — А? Я задумался, прости, ухожу.       — Стой, — желтоглазый не дал Ване сделать даже шага к двери. — Это ты что ли тот человек, которого прислали, чтобы поймать убийцу?       Ваня покорно остановился и посмотрел на китайца.       — Я!       — А я слышал, ты в этом деле мастер.       — Правильно слышал.       — Как же? Ты ведь вчера приехал, а сегодня ночью в моем доме убили служанку. Что ты на это скажешь? Почему не защитил ее?       Ваня поморщился и помрачнел.       — Так дела не делаются. Я же не могу приехать и сразу же понять, кто убийца, и как его выследить, понимаешь? Сперва мне нужно все досконально изучить, проанализировать, сравнить, подумать… Кстати, об изучении. Я могу взглянуть на тело?       Китаец кивнул и махнул рукой в сторону кровати, которая стояла в этой комнате. Ваня подошел к ней, пригляделся, и обнаружил, что на шелковых подушках лежит мертвая девушка пятнадцати лет.       Она была еще не переодета, и на ее светло-сиреневом платье были видны огромные пятна крови; глаза были плотно закрыты, бледные губы разомкнуты, будто в испуганном восклицании, и все лицо выражало не то удивление, ни то испуг, а в груди, прямо между темно-бежевых сосков, была вырезана аккуратная дыра, и сердца не было.       — Ты не видел ее сердце?       — Нет. Ее нашли такой, и никто не может сказать, как это произошло… не видели даже тени…       Голос китайца дрогнул, и Ваня удивленно на него взглянул; тот стоял чуть наклонившись вперед, зажимал лицо ладонями и тяжело дышал, и Иван удивился, что богатый парень так переживает из-за смерти служанки.       — Ты чего, плачешь, что ли?       — Я… Нет, — он поднял свое лицо, и было видно, что в глазах его стоят слезы, но не текут по щекам. — Мы были очень близки с ней… Она защищала и поддерживала меня… Была моим другом, моей младшей сестрой… Я не верю, что это могло случиться, пока я мирно спал вот в этой вот постели!       Желтоглазый человек бросился к кровати, схватил девушку за руку и прижал холодную ладонь к своему лбу; Ваня хмурился и не верил ни единому его слову.       — Тебя как звать?        — Ван Яо.       — Кто ты будешь?       — Я любовник господина Чжана.       Ване стало мерзко и он скривился, взглянул на Вана Яо с презрением: по его мнению, если уж ты занимаешься мужеложеством, то хоть занимайся этим тихо и тайно, а не заявляй вот так открыто в лицо первому встречному «меня зовут Ван Яо, и меня сношает богатый мужик».       — И, — продолжал допрос Иван. — Какие отношения у тебя были с этой девицей?       — Ничего такого, ты не подумай! — под белой пудрой проступил багряный румянец. — Мы были просто друзьями! Она помогала мне одеваться и заплетать волосы… Кто теперь будет делать это!       Ван Яо замолчал, силясь сдержать рыдание, и сжимая в побелевших пальцах руку мертвой девушки, а Ваня сделал вид, что изучает резьбу на потолке, дождался, пока истерика уляжется во впечатлительном китайце, и снова заговорил:       — И, значит, никто ничего не видел, да?       — Никто ничего, верно, да. В момент, когда она вышла зачем-то из дому, все спали… А знаешь, что самое ужасное?!       — Что теперь некому будет стирать твои халаты?       — Грубиян! Нет. Самое ужасное то, что убийца имеет ключ от наших ворот!       — Ваших ворот?       — Ворот в дом… Ее же нашли во дворе, у фонарей. Значит, это чудовище может пробраться и в само здание… И я под угрозой! Поэтому я и позвал тебя в свой дом, когда узнал о ночном пожаре.       Ваня навострил уши.       — Что, ты меня позвал?       — Я.       — А я думал, что этот твой, как сказать, хозяин.       — Он сейчас в отъезде, у вана провинции, вместе со своей женой, отправился, чтобы обсудить эти убийства и придумать, что делать, — Ван Яо перешел на шепот. — Но на самом деле он сбежал! Испугался, что станет следующей жертвой, и удрал, поджав хвост…       — Не слишком-то он тебя любит, если убежал, бросив тебя тут, как надоевшую собаку.       – Верно, — китаец опустил взор. — Он бросил меня, как подонок… Уехал утром, даже не предупредив, прихватил все самое ценное, что было в доме, даже подвеску, что досталась мне от отца…       Ваня нахмурился и скрестил руки на груди.       — Значит, появится он не скоро?       — Он не появится до тех пор, пока ты не найдешь убийцу.       — То есть, ты тут, вроде как, главный?       — Вроде как.       — Значит, слушай сюда, — Ваня подошел к Вану Яо и начал перечислять, кивая головой на каждом пункте. — Мне нужна моя одежда, еда без ограничений, возможность ходить беспрепятственно по всему городу, а так же бумага, перо и и конверт, а, ну и человек, что доставит мое послание в Российскую империю. Ясно?       Яо кивнул.       — Ясно. Все будет, только пера у нас нет, может быть, ты согласишься на кисть и чернила? Если сомневаешься, я могу написать под диктовку твое письмо, я умею по-русски…       — Да, кстати. Скажи на милость, в какой провинции китайцев так хорошо языку обучают?       — Я родился на границе. Когда я был маленьким, мои родители тайно пересекли ее, ночью перебежали по дну оврага, и устроились на поля к одному богатому русскому человеку, разумеется, под большим секретом от всех; поэтому до шести лет я жил на территории твоей земли, и первые слова мои были на русском, по-китайски мы говорили только в семье; но потом нас нашли и депортировали, меня отлучили от родителей, и я не знаю, что с ними сталось, я же отправился к тетке и дядьке, которые купили меня за большие деньги из-за того, что дядька был кастрат, а ему нужен был сын; долго мы жили в столице, и дядька работал во дворце, участвовал в заговорах; но потом один заговор раскрыли, он попал в опалу, был казнен, тетку продали в бордель, а я удрал, соблазнив стражника, отправился в горы, встретился с господином Чжаном и вот, значит, я здесь.       — Да-а, — Ваня, что успел три раза зевнуть за время рассказа Вана Яо о бурной юности, поглядел на него усталым, замученным взором. — И сколько же тебе лет?       — Двадцать один.       — Зеленый еще! Ну, ладно. Знаешь что, зеленый, я пойду, осмотрю то место, где служаночку твою нашли, а ты пока прикажи, чтобы мне постелили — я, пожалуй, вздремну перед ужином.       Ван Яо кивнул, встал с кровати, осторожно уложил на простынь руку мертвой девушки и отошел к стоявшему на столике кувшину, чтобы вымыть ладони. Ваня дождался его, напряженно размышляя, прошел в его компании до места в саду, где утром была найдена погибшая, и оттуда Ван Яо, попрощавшись, направился организовывать обед, а Ваня принялся искать зацепки.       Увы, к глубочайшему его разочарованию, кроме следов крови на примятой траве, где лежало тело, здесь вообще ничего не говорило о том, что произошло убийство. Складывалось ощущение, что служанка спокойно смотрела на то, как к ней приближается убийца, а затем сама легла и позволила ему извлечь сердце из своей груди. Можно было предположить, что маньяк — женщина или совсем юный мужчина, и глупая девчонка просто до последнего не видела в нем опасности; с другой стороны, женщина вряд ли обладает достаточной силой, чтобы подавить всякое сопротивление жертвы, а юноша не может быть настолько образован, чтобы провести операцию столь осторожно и четко, даже не залив все вокруг кровью из перерубленных артерий — там, аорты, и прочих…       Из дома пришел Николка и спросил, не будет ли у Ивана Мстиславовича приказов; тот, подумав немного, послал его узнать побольше о той девушке, что умерла, и, самое главное, выяснить, была ли она близка с Ваном Яо, любовником хозяина этого дома; Николка кивнул и убежал, а Ваня еще раз обошел сад вдоль забора, внимательно глядя под ноги, осмотрел приоткрытые днем ворота на предмет следов взлома — и не обнаружил их — прикинул, что, если постараться, то можно легко перемахнуть через ограду, но вспомнил, что это ему можно, а среднестатистическому китайцу придется прыгнуть почти на высоту собственного роста, да и от такого прыжка должна была примяться трава, но нигде, кроме места, на котором лежала убитая, никаких поломанных стебельков не было; в итоге Ваня сделал вывод, что убийца наверняка живет в доме — это так же объясняло, почему служанка не пыталась убежать, ведь она просто хорошо знала этого человека; и к тому же ворота не были вскрыты, следов попытки перепрыгнуть через забор не было, и очевиднее всего было то, что убийца вышел из дома, прошел по дороге, подкрался к ней сзади, окликнул, и…       А вот после этого «и» Ваня пока что ничего предположить не мог, и чувствовал себя слишком усталым, чтобы продолжать думать, поэтому он вернулся в дом, где его встретили слуги и отвели в небольшую комнатку, в которой его ждала заправленная свежим бельем постель, плошка риса с овощами и желтоглазый Ван Яо, что сидел на полу, на собственных пятках, перед разложенными на полу листами бумаги, и завязывал витиеватый узел из красной ленты, прикрепленной иголками к небольшой подушечке.       Ваня прошел мимо него, остановился у столика, спокойно и неторопливо перекусил, подошел к кровати, стянул с себя неудобную китайскую одежду и рухнул на мягкую перину.       И только после этого заговорил:       — Ты принес бумагу?       — Да.       — Спасибо. Я завтра напишу письмо.       — Хорошо. А ты узнал, кто убил мою служанку?       — Что? Я же говорил тебе, это не так-то просто! Нужно анализировать, изучать, предполагать… Вот, например, сейчас я предполагаю, что это кто-то из дома.       Подушечка выпала из рук Вана Яо, и он повернулся к Ване, бледный, дрожащий и испуганный.       — Не может быть! Я всех людей в доме знаю, это не мог быть никто из них!       — А что, у вас тут нет лекаря?       — Конечно же есть! Но ему пятьдесят лет, зачем ему убивать людей? Да и не смог бы он! Дочку кузнеца убили в собственной постели, пробравшись в ее комнату, наш старый лекарь бы не справился! Он руки над головой едва поднимает!       — Вот как, — хмыкнул Ваня. — Ладно, я говорил, это просто теория. Но советую тебе запираться на ночь, и даже окна замыкать!       Было видно, что Ван Яо напуган, и, вернувшись к работе, он дергал и перекручивал ленту, шумно дышал и бегал из стороны в сторону глазами, так что Ване стало его даже жалко, и, смилостивившись, он решил его успокоить:       — Но я не думаю, что убийца совершит два убийства в идущие подряд ночи и в одном доме. Какое время проходило между предыдущими случаями?       — Когда как, если честно. Бывало, и неделю, а то и месяц, но между дочкой кузнеца и моей служанкой минуло всего три дня.       — Вот что я тебе скажу, — назидательно произнес Иван. — Когда я ловил убийцу у себя на родине, я отталкивался от того, что просто так никто не убивает. У столь серьезного поступка должны быть причины, закономерности, которые можно проследить и во времени, прошедшем между преступлениями, и в местах их совершения, и в жертвах, и в характеристиках повреждений, схожести методов…       — Твой убийца тоже вырывал людям сердца?       — Нет, это ваше, китайское извращение.       Ван Яо вздохнул устало, встал, поправил рукой волосы и взглянул на Ваню, а того снова пробрала дрожь от вида этих странных желтых глаз.       — Ты не сказал, как тебя зовут.       — Ваня я. Брагинский.       — Хорошо, Ваня Брагинский. Я очень надеюсь на твою помощь, ты ведь знаешь?       — Конечно, знаю. Если бы вы тут могли надеяться на кого-то другого, меня бы сюда не послали. Ах да, последний вопрос: сколько времени назад было совершено первое преступление, что эта история успела дойти до императора Китая, а затем и до императора моей страны?       — Более двух лет назад.       — То есть, тут уже два года орудует какой-то монстр, что вырезает людям сердца, а вы даже не пытаетесь что-то сделать?       — Мы пытаемся! Очень пытаемся! — Ван прижал подушечку с лентой к груди. — Н-но сначала это происходило в другом городе, по этому, как оно… соседству! А потом еще в другом, южнее, и только полгода назад дошло до нас. Мы все так надеялись, что опасность минует наш маленький городок…       — За эти два года не было никого, кто бы ездил между этими деревнями?       — Да много кто ездил, через нас пролегает крупная дорога на запад. Но никто не оставался дольше, чем на несколько дней. А с тех пор, как убийства стали известны всей стране, поток путешественников иссяк до такой степени, что постоялые дворы на грани разорения… Даже если этот монстр не вырежет всех нас, то сделает нашим землям такую славу, что мы сами собой умрем! Уже сейчас многие дома опустели, люди бросают все и убегают подальше, в неизвестность и нищету, лишь бы сохранить свою жизнь.       — Ну да, как например твой хозяин.       — Верно.       — А ты почему не убежишь? Уверен, за эту твою золотую шпильку в ближайшем же городе отвалят столько денег, что можно будет неделю безбедно жить в гостинице!       Яо погрустнел, его глаза сверкнули покорной, мирной печалью и теплотой, а на губах засияла слабая улыбка и он довольно тихо, будто робко произнес:       — Если я сбегу, то у тех несчастных, что еще живут в этом городе, не останется ни одной причины оставаться здесь. Если они узнают, что все их вожди подло бежали, то не пройдет и пары часов, как все дома опустеют, потемнеют, и город умрет, а через сотню лет о нем уже никто и не вспомнит…       — А что тебе этот город? Ты же не отсюда родом.       — Этот город приютил меня, бездомного, неприкаянного, жители его обогрели и полюбили меня, чужого, и я горячо люблю каждого живущего здесь человека, каждый дом, каждое деревце, каждый камешек!       Ваня махнул рукой.       — Хорошо, я понял, патриот-альтруист! Обещаю, все с твоим дорогим городом будет в порядке. Я не дам этому садисту вырезать всех его жителей.       — Правда? — заулыбался весело Ван Яо. — Ты обещаешь, что защитишь нас?       — Обещаю.       — И поймаешь этого маньяка?       — Непременно.       — Спасибо! Если тебе понадобится помощь, ты обращайся ко мне, не стесняйся! С чем угодно обращайся, с деньгами, с информацией, с людьми — я все дам!       Иван улыбнулся и хитро произнес:       — Будь уверен, обращусь, и не раз!       А Яо, счастливый и воодушевленный, поверивший в то, что его город спасет таинственный белый волшебник, покинул его, чтобы в одиночестве продолжить плести узел, а Ваня зевнул, поворочался, устроился на бочок и мирно заснул, точно уверенный, что в этот раз он не бросит одеяло в огонь.       А убийца будет найден, непременно найден, и наказан по всей строгости закона.