Памятник Тишине

      Довольно скоро Ван Яо сумел освоиться в новом месте жительства.       Признаться, поначалу он беспокоился, нервничал, боялся, что Петербург не примет его, был охвачен робостью и неуверенностью в завтрашнем дне, страхом перед обычной, человеческой жизнью, лишенной демонического могущества и колдовства; но эти чувства очень скоро покинули его, уступив место спокойствию и любовной эйфории.       Ваня вдруг открыл в себе поразительный талант к выдумкам и лжи, а российская богема вдруг обнаружила крайнюю доверчивость и страсть ко всему необычному, и скоро все приличные гостиные говорили не только об удивительном подвиге Ивана Мстиславовича Брагинского, но и о невероятной ловкости его китайского друга, которого он привез с собой, и который оказал ему такую помощь в ловле отвратительного сердцееда, что был единодушно признан гением детективного дела. О них с Ваней говорили газеты, шептались люди, писались романы и поэмы; приемы в их доме всегда были популярны, а они сами — желанны на любом другом приеме, и те маленькие частицы ксенофобии, что Яо замечал в окружающих поначалу, быстро переменились во всеобщее восхищение и возбуждение; к тому же, скоро, подучив язык, он сумел открыть рот, и русские увидели в нем не только диковинку и героя, но и достойного, эрудированного собеседника, обладавшего значительными знаниями во множестве областей от медицины до философии.       А Ваня видел в нем ангела.       В их доме все было обустроено так, чтобы Яо не чувствовал никаких неудобств. Слуги были научены закрывать окна, стоило только Яо войти в комнату, в одной из зал был установлен настоящий китайский чайный стол, чтобы Яо мог пить чай, а в спальне стояли китайские шкаф и трюмо, пусть со скрипом, но все же вписанные в общий интерьер стараниями одного очень искусного мастера; а по вечерам они с Ваней гуляли по набережным и проспектам, ели пышки и глядели на Петропавловский шпиль, за который и в самом деле держалось холодное и серое Петербургское небо.       Единожды Ван Яо даже был удостоен аудиенции у императора, и это было небывалым прецедентом во всей истории государства Российского; но между тем не играло для Яо решительно никакой роли.       Привыкший за свои две тысячи лет к роскоши и богатству, он не был впечатлен Зимним дворцом и европейскими платьями да париками вельмож; вместо этого его внимание было всецело приковано к Ване, и чем больше он мог его понимать, чем глубже он углублялся в его личность, тем интереснее становилось, тем крепче была его любовь; а окружающие, видя спокойствие и уверенность гостя перед самим императором, начинали испытывать к нему и к его товарищу все большее восхищение, и вспыхнувшая так стихийно слава постепенно преобразилась в уважение.       Несколько раз, окруженный дождем, приходил Хонда Кику, все такой же серый, задумчивый и пугающий, но отчего-то родной и милый сердцу, и визиты его, пусть и лишенные всяческих касаний, надолго приносили спокойствие и умиротворение в дом (и испорченные водой ковры).       И так, день за днем, бал за балом, миновали три года, прекрасные в своем спокойствии, однообразности и уверенности в грядущем дне.       …Вернувшись с прогулки, Ваня сбросил шинель и заснеженную шапку, стянул сапоги, стряхнул снежинки с волос и варежек, похлопал себя по красным от мороза щекам, и вошел в гостиную. Ван Яо расслабленно полулежал на кушетке и делал вид, что читает, но на самом деле просто ленился и не хотел ничем заниматься, и китайское, расшитое золотом его платье сползло с плеч и теперь болталось на локтях.       Ваня стремительно подошел к нему и бодрым, заискивающим голосом искусного торгаша поинтересовался, словно пытаясь втюхать Яо какой-то совершенно бесполезный товар:       — Был ли ты в Париже?       — Па-ри-же, — Ван Яо нахмурился, вспоминая значение этого слова, лениво лег на спину и взглянул на Ваню снизу вверх. — Не был.       — Значит, будешь, — Ваня с хлопком положил на стоявший у тахты столик газету и улыбнулся. — Читай!       Яо взглянул на текст — но тот был на французском, так что ни слова понять не удалось, и пришлось воскликнуть:       — Не по-русски же!        — А, — Ваня хлопнул себя по лбу, уселся на пол, скрестив замерзшие ноги, и, схватив Яо за увитое золотой цепочкой запястье, заскользил его пальцем по строкам. — «В пригороде Парижа обнаружен четвертый труп»…       — Так.       — На этот раз — молодая девушка из бедной, но пристойной семьи.       — Хм.       — Пока что нет никакой информации о преступнике…       — Па-ри-жска-я полиция плохо работает.       — Все жертвы происходят из разных слоев общества и семей, встречаются убитые обоих полов и самых разных возрастных категорий и родов занятий; их всех объединяет лишь место убийства — Париж и его пригороды, а так же вырванные из их груди сердца, ни одно из которых так и не было найдено.       Ван Яо ахнул, прижал ладонь к груди, побледнел и поднял взгляд на Ваню.       — Демон!       — Очевидно!       — Еще один!       — Точно!       — Что же делать?       Теперь удивился Ваня.       — Что значит «что делать», Ван Яо? Разве мы с тобой — не лучшие в мире ловцы демонов?       Яо помялся и нахмурился.       — Я больше не…       — Нет, ты все еще, — Ваня ткнул его пальцем в серебряное сердце, пульсирующее глубоко в груди. — Не рога делают тебя могучим, и уж точно не те желтые глаза. У тебя есть твой разум, ты знаешь о демонах все; и у меня есть разум, я разбираюсь в людях… Если мы не вмешаемся, Ван Яо, никто не остановит его.       — Опасно…       — Опасность не пугает меня. Я все уже решил, я еду и поймаю этого подонка! Но ты, если хочешь, можешь остаться здесь, я тебя не принуждаю. Я не хочу заставлять тебя рисковать.       Ван Яо сел, спустил ноги с кушетки и улыбнулся.       — Где ты — там я.       И Иван тепло засмеялся:       — Я знал, что могу рассчитывать на тебя.       Они обнялись и поцеловались; за окном бушевала метель, стоял лютый мороз и сновали люди, а в квартире его благородия Ивана Мстиславовича уже вовсю велись сборы, запаковывались чемоданы, и воздух был пропитан верой в лучшее, жаждой справедливости, любовью и безграничным счастьем, и здесь не было места страху; и готовность к приключениям переполняла их сердца, и дорога, которую им предстояло проделать, должна была стать лишь началом для тысячи дорог, что им было суждено преодолеть прежде, чем навечно настанет тишина.