Памятник Тишине

      Просыпаясь по утрам, Ваня обыкновенно прижимал Вана Яо к груди, целовал его в висок и желал доброго утра; а Ван Яо обыкновенно улыбался, сонно хлопал глазами, зевал и причмокивал губами, а затем целовал Ваню в лоб и рассказывал, какой чудесный (всегда чудесный) сон ему приснился.       В этот раз все было абсолютно так же.       Первым, что он увидел, открыв глаза, было лицо Вана Яо, облепленное мокрыми волосами, серое и усталое, с приоткрытым ртом. Зевнув, Ваня прижал его стан к своему животу, убрал со лба налипшие волосы, поцеловал в открывшийся висок; Ван Яо шевельнулся, дрогнул, зевнул, улыбнулся краешками губ и открыл мутные светло-карие глаза.       Ваня закричал.       Они сели друг напротив друга, прямо на холодные, влажные камни, и глядели, разглядывали и тряслись; Ваня видел перед собой Вана Яо, того самого, того знакомого Вана Яо, что так хитро улыбался, так плавно двигался и победил его в состязании на руках, но с карими, цвета меда, глазами; а Ван Яо видел перед собой Ваню, того самого русского офицера, которому он доверил свою тайну, и который его убил.       А горы были укутаны рассветом.       Едва придя в себя, Ваня сразу стал пытаться понять, что стряслось, и воскликнул:       — Ван Яо, как это?!       А Ван Яо уставился на него, вытаращил глаза, и вдруг начал истерически хохотать, и слезы хлынули по его красным от возбуждения щекам; Ваня вскрикнул, схватил его за руки, начал стирать слезы и успокаивать:       — Все хорошо, милый, хорошо, мы что-нибудь придумаем, милый, все образумится, дорогой, этому есть объяснение…       А позади него раздался голос Хонда Кику:       — Боюсь, он не понимает.       И оба любовника затихли и подняли взгляд на человека дождя.       Он стоял над ними, в своем сером платье, склонив к плечу свою мокрую голову; и все в нем было таким же, как и ранее, мокрым и серым, но Ваня ощутил неясную перемену, и не мог объяснить это чувство ничем иным, кроме обострившейся интуиции.       — Хонда Кику, какого…       — Ля-ля-ля, мяу-мяу, — заговорил Ван Яо осипшим от рыданий голосом, и Ваня удивленно взглянул на него.       — Ван Яо, он же и по-русски может.       — А Ван Яо теперь не может, — ответил за брата Кику. — Для демона не существует языков, речь демона будет ясна любому, с кем он захочет говорить; но с человеком все иначе.       У Ивана перехватило дыхание.       — Ч-человеком?       Вздохнув, Хонда Кику сел на землю, на свои пятки, и положил одну свою руку на плечо Вана Яо — тот вскрикнул и дернулся, будто ощутив боль.       — Давным-давно, — заговорил протяжно и трепетно Кику. — Когда я умирал, лежа под дождем у дома гейш, и прекрасное, окруженное золотом существо явилось мне, чтобы даровать новую, другую жизнь, я спросил его, стоило мне открыть свои новые глаза: неужто я теперь грешен, неужели я теперь чужд и неприятен всем богам? А существо, склонив ко мне свою чудную голову, ответило, что боги всегда щадят любящих. Боги пощадили тебя, Ван Яо. Пощадили тебя, Иван. И, конечно же, пощадили меня, ведь я не был готов потерять единственного брата. Боги смилостивились.       Ваня ахнул, сраженный запоздавшим осознанием, и принялся хватать Вана Яо за щеки, за руки, за плечи, за все, и счастливо смеяться, осознавая, что больше нет боли, что больше нет разрядов тока.       Когда все места, которые можно трогать на улице да при чужих глазах, были потроганы, в ход пошли поцелуи, хоть с ними и не было никогда проблемы; уже не пытаясь найти причины, Ваня целовал Вана Яо, покрывал поцелуями его усталое, заплаканное лицо, руки в кольцах, плечи под защитой мокрого шелка; и был так счастлив, как только может быть счастлив человек.       Ван Яо смеялся, мяукал что-то на своем, на китайском, и прижимался к Ване, и сам, казалось, не верил, что это не сон, что он правда жив, а Хонда Кику терпеливо ждал, пока поток радостей иссякнет.       Наконец, Ваня немного успокоился и посмотрел на их спасителя с теплом.       — Но почему? Я думал…       — Ты думал верно, — Кику вздохнул и помял пальцами переносицу. — В общем-то, я просто немного отсрочил его конец. Однажды смерть догонит вас обоих. Однажды… Но не сейчас.       Ваня держал Яо за руки и не понимал, но по лицу Вана было ясно, что он все понял.       Он сказал что-то, чего Ваня не разобрал, а Кику, наоборот, кивнул и ответил, и при этом, похоже, и Ваня, и Ван Яо смогли его ответ понять:       — Да, тысячелетний дух. Не волнуйся, дождей много, я восстановлю силы. А ты береги свое новое сердце. Я пошел на эту жертву ради тебя.       Ваня ничего не понимал и громко об этом сообщил; тогда Яо вырвал свое запястье, взял Ванину руку и прижал ее к своей груди, и сквозь его шелка, сквозь его кожу и кости Иван смог ощутить что-то маленькое, пульсирующее и горячее.       Хонда Кику угадал его мыли:       — Сердце. Если его заберут — Ван Яо рассыплется в прах. Иногда мы так делаем, если нас повторно настигает смерть, которой мы не желаем. Вроде как извлекаем из себя всю накопленную за сотни лет злодеяний силу и обращаем ее в жизнь на глубине какого-нибудь предмета. Того могущества, что дает тьма, от серебра не получить, но лишняя пара десятков лет на этой земле того стоит.       Было похоже, словно в грудь Яо вставили небольшую булавку с неправильной формы головкой, но при этом жизнь, исходящую от этой булавки, ее силу и ее магию чувствовали даже обыкновенные руки Вани.       Вздохнув, Ваня и Ван Яо крепко обнялись и поцеловались; а Ваня спросил:       — А что делать с убийцей? Я Ван Яо им не отдам! Даже если это мой святой долг…       Хонда Кику усмехнулся, и лицо его осветилось небывалой добротой; встав, он дождался, пока влюбленные поднимутся на свои уставшие от длительного сидения и лежания ноги, а затем протянул Ване обе свои руки.       — Я возьму на себя его вину.       Ван Яо что-то возразил, на что Кику рассмеялся, провел по губам своим сухим розовым языком, и торжественно провозгласил:       — Ты меня создал — тебе меня и убивать. Да не глупи, брат. Пусть отрубят мне голову — меня это не убьет.       — А ты точно не участвовал в краже сердец?       — Дурак, — нахмурился человек дождя. — Мне для жизни нужен только дождь. Большая сила Вана Яо требовала большого питания. Моя же сила мала, потому я не нуждаюсь в сердцах, но без воды долго не могу. Когда ты нашел мня в бочке…       — Это был не сон!       — Конечно, не сон, карликовая ты канарейка! Если бы это был сон, ты не почувствовал бы боль от прикосновения ко мне. Во сне нет боли.       Ваня взглянул на Яо грозно — тот стыдливо опустил взор, но уже через мгновение от Ваниного гнева не осталось и следа, только нежность и бесконечное счастье.       — Долго ж вы водили меня за нос, ребята.       — Я сразу говорил, что надо тебя замочить по-тихому, я для этого и пришел; но уж очень ты запал в душу моему брату.       — Забавная штука эта любовь, да?       — Хм, — Хонда Кику опустил взор и натянул на лицо холодное и сдержанное выражение. — Значит так, вот что мы сделаем теперь. Иван, пиши во все инстанции, звони, кричи, что нашел убийцу. Я, если понадобится, покажу и расскажу, как все это делал, совру, что прятался в подвалах. Меня заключат под стражу, а ты не мешкай, хватай Ван Яо и беги отсюда! Езжай домой, принимай поздравления, делай вид, что все в порядке, что ты молодец, и что Ван Яо это так… сувенир из Поднебесной. А после казни, лишь будет дождь — ждите в гости.       Ван Яо вырвался из Ваниных рук и повис на шее Кику, пусть на его лице от малейшего касания и возникла гримаса боли; Кику мягко посмеялся и похлопал Яо по спине.       — Око за око, брат. Ты подарил новую жизнь мне — я тебе. Ну все, хватит. Идемте.       Он простер руку к горам, и прямо на глазах Вани они двинулись, закружились, раздвинулись, и там, где секунду назад была гладкая скала, теперь зияла расселина; взяв Вана Яо за руку, Ваня неуверенным шагом двинулся туда, задержал дыхание, проходя через горы, и выдохнул лишь тогда, когда увидел город, маячивший внизу.       Откуда-то сбоку примчался весь растрепанный Николка:       — Иван Мстиславович! Ваше благородие! Ван-сяншен! Да где вы были! Так внезапно пропали, я весь город, я ночь не, я с ног…       — Мы поймали убийцу, — ответил Ваня. — Это был Хонда Кику.       Николка разинул рот и вытаращил на Кику глаза; тот равнодушно отвернулся, всем своим видом показывая недовольство тем, что его «разоблачили», а Ван Яо просто стоял и глупо улыбался — он ведь должен был делать вид, что понимает по-русски, но при этом не мог понять ни слова.       — Как же вам это удалось, ваше благородие? Да вы величайший детектив в мире! Да я и подумать не мог…       Ваня устало махнул рукой и неспешно двинулся в город.       Проходя по еще немного сонным улочкам, Иван невольно вспоминал все те события, свидетелями которых они стали, и раз за разом понимал, что Ван Яо неоднократно давал детективу возможность понять, что он и есть и демон, и убийца — осознанно, или же случайно — и лишь Ванино ослепление, сперва гордостью, а затем любовью, помешало ему заметить и осознать все это. Еще с самого начала, увидев желтые глаза, он должен был что-то заподозрить; затем можно было догадаться по тому, каким неприлично умным для своих заявленных лет он был, какой при этом обладал силой, как быстро зарастали его раны, как бесшумны были шаги, и он не ел чеснок и не носил серебра; и тогда, в подвале, ведь не один нападавший издал крик…       Отослав Николку от греха подальше, сообщать о найденном убийце, Ваня заперся в спальне Яо с ним и с Хонда Кику, и потребовал объяснения:       — Кто напал на Яо в подвале?       — Я, — спокойно заявил Кику. — Увидел вас вместе, разозлился и хотел напасть на тебя, но Ван Яо помешал мне и сам бросился со мной в драку.       — Но я думал…       — Там было темно, Иван.       Ваня сглотнул и скрестил руки на груди.       — А черный человек…       — Это был Яо. Я таким не занимаюсь. Я дождик пью.       — И история про твою анемию...       — Каким же идиотом нужно быть, чтобы поверить в такой бред.       — Влюбленным идиотом! Или просто убежденным в несуществовании магии. Ладно. Предположим. Ну, а что тот китаец с родинкой?       — Я думаю, Ван Яо выдумал это, чтобы завлечь тебя в тот дом и рассказать правду.       — Тогда должен сказать, что продумано все было из рук вон плохо.       — Иван изволит критически отзываться о твоих способностях к созданию ловушек, брат.       Яо что-то буркнул по-кошачьи, а Хонда Кику перевел:       — У него было мало времени.       Ваня хохотнул и немного нервно поправил воротник своей рубашки.       — Как мы с ним будем общаться, когда тебя схватят? Я в китайском так и не…       — Обучишь его языку. Ван Яо умный, справится.       Вздохнув, Ваня замолчал, заложил руки за спину и подошел к окну.       Небо было серое, дождливое, и он вдруг понял, что с самого своего приезда видел солнце лишь единожды, когда его случайный луч коснулся лица Яо; и вместе с этим воспоминанием, вместе с фантомом образа любимого, страсть к которому не сумели победить ни кровь, ни ложь, ни ужас, Ваня вдруг четко, ясно и явственно осознал, что с самого начала не имел ни шанса обнаружить убийцу, что, по сути, являлся ничтожным детективом, что был глуп и неосторожен, и что вопросы зла, добра и справедливости лежат чуть более глубоко в человеческих и нечеловеческих существах, нежели он думал, когда нарекал себя борцом за справедливость, когда ловил своего первого убийцу.       Убийцу, поимкой которого ранее так яростно гордился, и которая теперь казалась ему такой ерундой.       Обернувшись, он заключил подошедшего Вана Яо в объятия и шепнул по слогам:       — Я те-бя люб-лю.       И Ван Яо ответил:       — 我愛你.       И Ване не нужно было знать значение этих слов, чтобы понять всю фразу.       — Знаешь, если тебе нравилось здесь, то понравится и в Петербурге. Там небо держится за Петропавловский шпиль, и всегда одна сплошная дождливая зима…       Яо не понимал, но улыбался и был счастлив.       Известие о поимке ужасного маньяка так быстро разнеслось по миру, что уже через пару недель крохотный город был в шоке от того, как его наводнили гости: китайцы, русские, французы, англичане, и всем Хонда Кику, словно артист на арене, демонстрировал нож, которым вырезал сердца, и с самоуверенным видом выслушивал их вопли и гневные речи; к концу месяца его собрались везти в столицу, чтобы там торжественно четвертовать, а в город вернулся градоначальник.       Наблюдая за тем, как он входит в свой дом, который так трусливо покинул, как он надменно держится с людьми, которых оставил на смерть, и как тянет руки к Вану Яо, стоявшему под зонтом в саду, возле клумбы с белыми цветами, Иван кипел от ярости, но, стоило Яо взглянуть на градоначальника, а тому увидеть карие его глаза, как лицо мужчины исказил такой страх и шок, что Ваня сразу же догадался о том, что эта мразь давно знала, кто на самом деле убивал людей, и сбежала не просто так, не из страха за свою шкуру, а испугавшись ответственности, надеясь, что в его отсутствие Яо разоблачат и уничтожат, а он, прикинувшись жертвой, останется в живых, и никто не узнает, что это именно он пригрел демона у груди; и от этого осознания и последовавшего за ним гнева Ваня получил лишь двойное удовольствие, когда Яо, избегнув объятий бывшего любовника, подошел к Ване, и градоначальник, недоумевая, взглянул на него со страхом, с растерянностью; а Иван рассмеялся прямо в широкое его лицо, обнял Яо за пояс и в полной мере ощутил вкус своей победы.       Тяжелые, груженые золотом, шелками и китайским фарфором сундуки Яо тоже потешили Ванину душу, особенно когда город шахтеров остался позади, их карета вдруг осветилась солнцем, а Яо тихо сказал:       — Спа-сибо, Ваня.       И Ваня в ответ смог лишь улыбнуться.