Тысяча битых дней

Epsilon, 09 — король.

      Шираюки не сразу и не всегда понимает, как это — склонять голову перед королём. Первый раз она всерьёз и уверенно поклонилась ему тогда, перед тяжёлым отъездом в Танбарун — ноги ещё болели, разодранное колено саднило и синяк на руке пульсировал. Они смотрели друг на друга долгие несколько секунд, и в его взгляде сквозило читаемое, насмехающееся и слегка колючее: «что ж ты сделаешь».       И Шираюки поклонилась. И подумала: «это правильно».       Но было ли правильно то, что он отвернулся и улыбнулся…       Она не знала.

*

      Первый раз она поклонилась ему ещё принцу, не королю. Она и Зену кланялась несколько раз, но перед Изаной — это не так… Это по-другому. Едва ощутимо — иначе, как будто тебе подали идеально залатанную подделку. С каким-то торжеством и страхом опускаешь голову, чувствуя спиной прямые взгляды Кики и Митсухиде, и даже Зена, и надеешься, что Изана тоже смотрит, потому что если отвернулся — это больнее, чем удар меча в сердце.       А он улыбнулся. Честно улыбнулся — Шираюки увидела мельком, но ей хватило.       Так надолго хватило — и в Танбаруне, и после Танбаруна, и в Лилиасе, в краю нескончаемой зимы, воспоминание о его улыбке согревало изнутри.

*

      Снаружи солнечно и тепло. В замке прохладно и тихо. Зен бежит за Изаной, чувствуя горечь — отправлять друга в Танбарун, когда ей угрожает опасность, ему не понравилось.       — Знаешь, чему я научился у неё? — спрашивает Изана со смешком, останавливаясь. Он поворачивается и улыбается.       Он улыбается. Снаружи солнечно и тепло. В замке прохладно тихо. Шираюки уезжает из Кларинса, а Изана даже пришёл проводить её, пусть и не говорит этого вслух и оправдывается перед Митсухиде — «просто наблюдаю». Но Зен почти понимает — понимает ровно до момента, пока брат так же уверенно и легко не говорит:       — Смотреть в глаза.       Зен готов поклясться, что, одиноко сидя в кабинете и разбирая бумаги, Изана держится, как натянутая струна, и взгляд у него скучающий, сквозной, бездумный, а здесь он стоит, с глупой торжественностью держа палец под глазом Зена, — снаружи солнечно и тепло, — и говорит о ней так, будто она открыла ему что-то, никем не изведанное.       — Надеюсь, её взгляд будет таким же ясным, когда она вернётся, — почти нежно улыбаясь, шепчет Изана.       Почти нежно, потому что никакого нежно у его брата, первого принца Кларинса, не может быть — особенно к придворному фармацевту, которого он бы с большим удовольствием выкинул из замка.       Но оно есть — и вот это вот Зен вдруг не понимает.

*

      Сколько бы времени ни прошло, она хочет идти вперёд и — за ним.       — Но склоняться перед ним не только страшно, ещё и… неприятно.       — Вы что-то сказали, госпожа? — Оби оборачивается, смотря на неё с непониманием. Взглядом ищет зацепки, ничего не находя — прищуривается, и она знает это его напряжение плеч, недвижимость лица, аккуратные вопросы и доверительный тон.       Знает — и уже почти с лёгкостью врёт.       Оби не нужны лишние волнения. Оби не нужно знать, какие чувства она оставляет за собой по отношению к первому принцу Кларинса.       Руки Шираюки, спрятанные за спиной, мелко подрагивают, но она мотает головой:       — Всё хорошо.

*

      «Король» — это уже в десятки раз ответственнее, чем «принц». Изана стоит рядом с матерью — с королевой, — внизу раскидываются земли с его подданными, которые искреннее надеются, что правитель будет их спасителем и путеводной звездой. Если Изана не найдёт чёткой цели, то он погребёт не только себя, но и целую страну.       Если небо держат боги, то этот маленький мир держит Изана.       И он не может сказать, что это легко.       Так что — никаких грустных мыслей и мимолётных влюблённостей. Никаких красноволосых фармацевтов, зарубившихся в памяти крепче лиц предателей.       Никаких чувств — думает он. Изана много думает. В коротких перерывах от работы, когда удаётся лишь поднять голову к потолку, вздохнуть, зажмуриться, вслушаться в тишину — и уже всё, нужно снова разбирать дела; во время утренних прогулок по полупустым коридорам замка, невидящим взглядом мажа по застывшим стражникам.       Многие из этих мыслей — бессмысленны. И перед тем, как начать пользоваться своим положением, Изана понимает: лица предателей — не забыть, потому что нельзя, и её тоже не забыть — потому что не получится. Он редко уверен в таких обезоруживающих вещах, но они назойливо крутятся в голове, не желая меняться на другие, как бы Изана ни старался. Её нельзя забыть, но можно хотя бы попробовать.       Изана знает: ему не сбежать.       Не сбежать, потому что она слишком глубоко своим ясным упрямым взглядом и испачканными землёй руками, и пропахшей травами и дождём одеждой, и лёгкими улыбками, и… И не сбежать — потому что короли не бегут.       И он не может сказать, что это плохо.

*

      Одним из первого, что он делает, когда становится королём — отсылает её и Рю в Лилиас на целые два года. Шираюки, склоняя голову, усмехается, щурится, думая: «если не может убежать, отбросит сам».       — Что же такого смешного, Шираюки? — спрашивает он, и его тихий, но прямой голос пробивает её до дрожи, и по спине бегут мурашки.       «К примеру, то, что вы наблюдаете за мной».       «То, что вы, возможно, отсылаете меня, чтобы проверить».       «Или отдохнуть».       «К примеру, то, что вы ещё играете в бессловесную игру ’’кто кого’’».       Но вместо десятка слов, которые бурей пылятся в голове, Шираюки коротко и звонко отвечает, выпрямляясь, смотря прямо в его бездонные голубые глаза, словно ночное небо:       — Ничего, ваше величество!       На самом деле смешного слишком много.       На самом деле Изана понимает каждое несказанное слово.

*

      До неё поздно доходит: а что, если он хочет проложить ей путь к светлому будущему. Шираюки смеётся вслух и громко, запрокидывая голову к потолку, и её смех раскатывается по пустой комнатке гулким, пугающим эхом. Книгу в руках сжимает сильнее, впиваясь в твёрдую обложку пальцами. Ногти скрипят о неё. Снаружи холодно и темно — Лилиас неприветлив к путникам, привыкшим к теплу и мягкой весне.       Шираюки перестаёт смеяться, и тишина, появившаяся после этого, натягивается и звонит колоколами в голове.       — Сделать крепче… — она лениво перебирает сухими губами, говорит едва слышно, слова вырываются через зубы с лёгким шипением. — Крепче?.. Увереннее и успешнее… разве он такое может, ну, может ли?       Она не говорит вслух «нет».       Всё-таки Лилиас на два года — это немного жестоко. Жестоко для принца, а для короля, похоже, нормально. И даже хорошо — отвязался он от неё надолго.       До неё ещё позднее доходит: у короля много дел, и он много путешествует, и она чуть-чуть удивляется, встречаясь с Изаной посреди нескончаемой зимы. Замечает украдкой, улыбаясь уголком губ: волосы у него немного отрасли, он их в хвостик стал собирать. Сколько уже прошло? Полгода, может?       Сколько бы ни прошло, она узнает его любым.       Сколько бы ни прошло, ей больно кланяться королю.       Но она смотрит.       И Изана замечает:       взгляд её всё так же ясен.

*

      Взгляд у неё всё такой же ясный, потому что она хочет вобрать в память каждую его черту, изгиб, усмешку, морщинку, поэтому надо смотреть внимательно, широко распахнув глаза, смотреть упрямо и цепко.       Этого, к счастью — или к стыдливому сожалению, — не понимает ни Изана, ни король Изана.       И всё-таки Шираюки не может сказать: плохо это — или хорошо.       Но она знает: это трудно и правильно.