настоящий
23 апреля 2017 г., 21:51
Eta, 03 — настоящий.
«Ryo — Sadness».
— Какой ты настоящий, Оби? — шепчет Шираюки, полуприкрыв глаза. Её клонит в сон, но она не уснёт, пока не получит ответ. — Я единственный и неповторимый, госпожа, и я здесь, перед вами, настоящий, — Оби подмигивает и улыбается, укрывая Шираюки одеялом. Но она почему-то не засыпает — наоборот, сонливость спадает с лица, а взгляд становится осмысленней. — Когда ты, который здесь, стал «единственным настоящим»? Оби улыбается до того, что жмурится, улыбается до того, что сводит щёки, улыбается до того, что улыбка приклеивается к лицу, как пугающая маска, а Шираюки всё смотрит на него, именно на него, не сквозь, смотрит упрямо и ожидающе. — Ну вы, госпожа, — Оби неуверенно смеётся, поднимаясь с корточек, и чешет затылок, отводя взгляд. Вынести её стальное любопытство ему не под силу, особенно после такого сложного, но естественного и непроходимого — неизбежного — вопроса. — Умеете вы, госпожа, заставить задуматься... — Тогда думай, Оби, и дай мне ответ, хорошо? — её голос звучит чересчур нежно, словно она говорит с неразумным ребёнком. Неразумным, провинившимся, но всё понявшим ребёнком. — Ты здесь и ты настоящий, и я хочу услышать мысли тебя настоящего, потому что, кажется, раньше мне никогда... этого не удавалось, — Шираюки ёрзает, устраиваясь поудобнее, и утыкается носом в одеяло. Её зелёные глаза, всё ещё пылающие интересом и упрямством, единственное, что он видит, и единственное, что он не хочет видеть сейчас. После этого Оби, затушив свечи, уходит, тихо прикрывая за собой дверь, а Шираюки засыпает только спустя несколько часов. На бледном рассвете он устаёт слушать мелодию переливающихся полей и рассматривать грозовые тучи, несущиеся по небу — они не дают ему ответов, и Оби решает, что придётся искать ответы в себе. Оби решает. Но он не хочет ничего искать.*
Но ищет. Ради неё, пожалуй. Ради кого ещё? Ради себя? Нет уж. Ради себя он всё решает на чисто эмоциональном уровне, когда достаточно проблесков ощущений и чувств, чтобы собрать их в общую картину, не рассматривая отдельные детали в подробностях и не устраивая себе тем самым взрыв нервов. Но для Шираюки придётся разобрать. Разобрать, как коробку с альбомами старых выцветших фотографий и писем, написанных неровным почерком. И тогда он смотрит. Смотрит в себя, в свою душу. И удивляется — потому что в ней оказывается так много светлых оттенков. Искрящихся.*
Когда я, который здесь, стал «единственным настоящим»? Когда? Когда же? Он задаёт вопрос и ждёт ответ. Он не может искать, потому что внутри множество декораций и дорог, ведущих к разным дверям, а за этими дверьми ещё по кусочку его большой и страшной истории, и некоторые из них принимают облики зверей, а некоторые — пустых комнат. Кажется, будто Оби стоит в одной из таких комнат. Стоит напротив окна, за которым солнце распадается на лучи, а небо распадается на дождь, и бледно-голубая даль разрастается, тянет к Оби руки, обхватывает сердце свежестью и прохладой, и он чувствует свободу. Половицы не скрипят, и дыхание не сбивается, окно плотно закрыто, и веки Шираюки подрагивают, и Оби смотрит — смотрит и видит всё и сразу, и это свобода, и это внутри, но — одновременно снаружи. Всё, что внутри, настоящее, и всё, что снаружи, настоящее, и настоящее «снаружи» вливается в настоящее «внутри» — и обратно. Шираюки открывает глаза и — когда первое, что она видит после пробуждения, это Оби — улыбается. Но Оби совсем не улыбается. Потому что это не то, чего он ждал, не то, чего он ожидал, и не то, о чем когда-либо мог позволить себе мечтать. Не о спокойствие в реальности и в душе, не о том, что он будет реален и внутри, и снаружи, не о том, что вся ложь и маски постепенно потрескаются и разлетятся на осколки, а потом — в пыль, и сотрутся из памяти и не найдут в нём отпечатка — пока не заиграет опасность и пока рефлексы давнего дикого зверя не взбурлят ему кровь. Но это — редкость. Редкость, по сравнению с количеством времени, которое он проводит в свободе от долгих тягучих раздумий, усталости — душевной и физической — и нескончаемой борьбы против ледяного мира. Ему казалось, что это не то, что он заслужил и когда-либо заслужит, даже если заплатит за такую судьбу жизнью. Но сейчас он стоит и дышит реальностью, и дышит тем, что реальность отражается и вибрирует в нём свободой, и думает, что не продал бы это всё, не отдал бы ни за что и вырывал бы зубами из чужих рук всё, что теперь принадлежит ему и чему принадлежит он. Заслужил — не заслужил… это больше не имеет никакого значения, потому что Оби чувствует — это правильно, это то, чего желала его душа, это то, что он может удержать, то, ради чего он готов сражаться, то, ради чего можно жить и стремиться к жизни, а не к выживанию. И когда всё это появилось? Когда пробралось в него и проросло внутри? Когда зацвело и раскрылось ярчайшими звёздами, осветившими темноту до самых уголков, в которые не пробиралось тепло? Настоящий-настоящий мир так красив, потому что настоящий-настоящий Оби не боится быть настоящим. Он больше не рыскает около приоткрытых дверей. Он больше не бежит за светом. Он больше не слепнет от случайных лучей, скользящих по нему, несущемуся в пустоте. Произошло ли это тогда, когда он снял с неё маску, чтобы увидеть улыбку? Или тогда, когда она оттолкнула его от сугроба? Или тогда, когда «спасибо, Оби»? Или… У этого нет одной причины. Всё, связанное воедино, породило новый мир внутри него. Позволило настоящему Оби вдохнуть.*
— Это началось тогда, когда я познакомился с вами, госпожа, — Оби приседает на корточках рядом с клумбой и разглядывает цветы, легко улыбаясь. — С вами и с господином. Шираюки закутывается плотнее в шаль и смотрит в небо. Оно кристально чистое и яркое. — Это могло начаться немного позже, — он глубоко вдыхает, — но я подумал и понял, что всё начало меняться именно тогда. Постепенно, понемногу… «настоящий» я выбрался из обломков тёмного королевства, — Оби коротко хохотнул, поднимаясь. Его улыбка — одновременно и горькая, и счастливая. У Шираюки щемит в груди. — Госпожа? — он, обернувшись к ней, наклоняет голову набок. — Почему вы выглядите такой грустной? — Потому что… Голос хрипит и сбивается, а слова не формируются в связанную речь. В голове — пустота. Пугающая, одинокая пустота и столько горечи, и столько желания защитить, что ещё немного — и Шираюки захлебнётся в них. — Ни один из миров, в котором ты существовал, не был нереальным. Всё было настоящим. И взаправду опасным. Не важно, какой мир, важно, что ты должен заботиться о себе. Для нас ты единственный, Оби. Не «настоящий», просто — единственный. Они примут любую правду, которую он даст им, даже если это будет ложь. — Поэтому мы не хотим терять тебя. Нам будет больно.
