Тысяча битых дней

Eta, 15 — чай, 16 — бессонница.

      Хорошего — понемножку, думает Оби. Думает и сжимает челюсть. Зубы болят и лицо сводит в гримасе презрения, но он прячет эту боль, эту реальность, эту случайность, вошедшую под кожу иглами с ядом.       Кто из них больше страдает бессонницей — не знает никто. После того, как Зена тяжело ранили, Шираюки не может спать, потому что волнуется о нём, а Оби не спит, потому что кажется, что стоит ему уснуть — и что-то страшное снова произойдёт. Как тогда — когда он проснулся от криков стражи, двигался бездумно, а окончательно очнулся, увидев бледное лицо господина и взволнованных Митсухиде и Кики.       …это было то, что Оби никогда не хотел увидеть.       Его, на полу, в руках Изаны и — что-то хрипящим. С колючим алым цветом, растекающимся вокруг.       Но ещё больше он не хотел, чтобы это увидела Шираюки.       Но она увидела.       И теперь у Шираюки бессонница — внутри, а снаружи у неё глубокие тени под глазами, она, не бледная, а белая, улыбается — улыбается так устало, вымученно, натянуто, что Оби трескается и трясётся — внутри, а снаружи он спокоен и холоден, будто чувства и эмоции отключили.       Она снова улыбается и протягивает ему кружку с чаем. Оби тянется, Оби касается её рук, Оби вспоминает, что теперь ему можно касаться, и он сжимает её запястья. Берёт чашку и отставляет в сторону — и притягивает Шираюки к себе. Она не сопротивляется, безвольно падает в его объятия и вздыхает, больше не двигаясь.       — Всё будет хорошо, — шепчет он, поглаживая её по голове. — Всё будет хорошо, — повторяет Оби упрямее. — Он поправится. Это же Зен, наш принц, наш спаситель и солнце, — коротко смеётся. От его смеха у Шираюки щемит в груди, и она крепче вцепляется в его руку, ткань хрустит под дрожащими пальцами.       «Всё будет хорошо» — это то, что он никогда не хотел никому говорить. Потому что это напоминает сказку, иллюзию, обман — жестокий, уничтожающий обман, который чувствуешь всей кожей, как дыхание смерти, и ни тот, кто сказал это, ни тот, кто услышал, не может шагнуть назад, обратно, возвратить сказанные слова-приговор. Приговор на ускользающее понимание: ничего не может быть хорошо. Не так просто. За хорошее нужно сражаться — они все давно выучили это правило. И Зен, сражающийся за гордость королевства, словно за единственное, что у него есть и когда-либо будет, и Митсухиде с Кики, защищающие то, что дало им свет и веру, и Шираюки, смотрящая в небо, как в зеркало их жизни.       И Оби, нашедший то, что не ожидал найти.       Снова сталкиваясь с жестокостью реальности, он не может отвернуться, не может бросить простое «работа закончена» и исчезнуть, не может спрятаться в тени, не может отнекиваться тем, что в нём живёт монстр, десятки монстров, и сам он монстр — потому что всё иначе, потому что всю правду, на самом деле оказавшуюся пережитками прошлого, перешили для него — перешили все эти люди, которых Оби так ценит и любит.       Бессонницу его души и беспокойства за них не перечеркнёт ничто, кроме безопасности, и никакой чай не поможет. Только Шираюки.       Она горячая, живая, в безопасности — в его руках, доверяющая ему, рядом, близко, почти слитая с ним, и он видит её всю, и ей не убежать от него, и ему не хочется ни двигаться, ни говорить — и ни то, ни другое им не нужно — и это так хорошо. Впервые за несколько дней Шираюки закрывает глаза и чувствует, что дыра, вибрирующая в груди, затихает.       Оби утыкается подбородком ей в голову — она засыпает — и смотрит в окно. Снаружи сгущаются тучи, но даже завывающий ветер не спугивает сон, и вечером, открывая глаза, Шираюки краснеет быстрее, чем понимает, где находится. Оби громко фыркает и смеётся — он-то проснулся ещё когда она дёрнулась, очнувшись от кошмара, но от кошмара ничего не остаётся, потому что Оби её не отпускает, и смеётся в ухо, и болтает «волосы у тебя такие спутанные», «и ты смешная спросонья», и Шираюки дуется, и краснеет сильнее, и потом они падают на пол, потому что она кусает его за ухо.       Оби с чувством ругается, но она и слова не понимает.       — Чего?       — Да ничего, — он поднимается, с кривой усмешкой на губах, и избегает её взгляд, — госпожа, — добавляет как-то ехидно и протягивает ей руку. Теперь дуется Оби — и краснеет тоже он, а Шираюки смеётся и сжимает его ладонь.       От бессонницы ничего не остаётся, когда они вместе, а вместе они каждый вечер — но пока что это только по секрету. Шираюки думает: вот поправится Зен, вот тогда мы скажем, а то он не перенесёт такую новость легко…       Вообще-то, Оби всё-таки с трудом засыпает — и с ней, и без неё, но особенно с ней. Шираюки не сразу понимает, в чём дело.