Ты никогда не узнаешь когда начнётся твоя шизофрения

Ты уже знаешь, чем будешь заниматься в будущем? — спрашивали поголовно все родные, друзья и учителя. Как ненавидела я эти моменты своей жизни. До сих пор никакой другой вопрос не вгонял меня в ступор. Стоишь на распутье, впереди столько дорог, а вдруг выберешь неверный путь? В те минуты, когда думала об этом вопросе, я искренне завидовала людям с каким-нибудь талантом. Завидовала всем талантливым людям. Будь то писатель, поэт, художник, актер, режиссер, певец, танцор и им подобные. Они не задавались вопросом, которым так часто задавалась я. Большинство из них, найдя в себе талант, пишут, рисуют, поют с малых лет и знают, что этому они посветят всю жизнь. Зависть не лучшее чувство, но я всегда завидовала этим людям и буду завидовать, наверно, до конца своих дней.

II

Шесть лет назад

      Килл Пейн — малоизвестный художник, но те, кто знал его, говорили, что Килл Пейн — талантливый человек. И эта была чистая правда. Картины, которые он писал, сразу же продавались, не за огромные, но за достаточные для его семьи деньги (всем покупателям нравились картины Килла, но имя его никого не волновало, может, потому что он был слишком молод, а может, потому, что он написал еще недостаточно полотен).       Молодому художнику два месяца назад исполнилось 23 года. Свой талант обнаружил еще в детстве, и с тех пор почти все время тратил на это увлечение. Когда Килл окончил среднюю школу, поступить в высшее заведение и учиться искусству он не мог. Родители не могли оплатить учебу. Поначалу парень работал в надежде накопить на обучение, но слишком мало платили, и слишком много времени отнимала работа. «Лучше я буду писать картины, совершенствоваться самостоятельно в искусстве, чем буду тратить свои годы, получая навык быстрой уборки со стола», — так решил Килл, и это было судьбоносное решение в его жизни, о котором Пейн не пожалел в дальнейшем.       Спустя годы, проводя иногда часы в размышлениях, он анализировал свою жизнь, как это делает любой нормальный человек. Килл спрашивал себя: «Правильный ли выбор сделал я тогда?». И спустя несколько мгновений отвечал себе: «Да, правильный. В этом нет сомнений. Что я имею сейчас? Любимую жену, скромный, но уютный дом и много лет впереди, которые я потрачу на искусство и свою семью». Обычно, такого рода вопросы всплывали в голове Пейна, когда бывший одноклассник, человек из прошлого, встречался ему на улице, в магазине, в кино и других случайных местах. Абсолютно с любым человеком из прошлого было одно и то же. Что-то подобное было каждый раз:       — Эй, привет, я бла-бла-бла… ты же, Килл, не помню фамилию, мы учились вместе. Помнишь меня? Столько лет прошло, куда ты поступил после школы? Кем работаешь? Я работаю бла-бла-бла… хорошая зарплата, но начальник бла-бла-бла…       — Так значит, ты художник, не стал учится дальше, ясно. А семья? Есть семья? У меня просто отличная бла-бла-бла… дети бла-бла-бла… и одно сплошное бла-бла-бла.       После разговоров со сверстниками Килл всегда долго сидел в кабинете и думал. Много минут оставался художник наедине самим с собой в этих мыслях, ни разу он не сожалел о своей жизни. Килл всем был доволен и поэтому счастлив.       Но потом жена забеременела, спустя девять месяцев в небольшом скромном домике появился маленький человечек. Все кардинально изменилось. Молодой матери пришлось уйти с работы, чтобы растить ребенка. Килл, как хороший отец, проводил много времени с новорожденной Кэтти: играл со своей малышкой, убаюкивал ее по ночам. Вместе с Мэри они были прекрасными родителями такой же прекрасной Кэтти. Но счастье это длилось два месяца, после вся идеальность пропала. Причина — банальная нехватка денег. И это было неизбежно. Мэри не работала, а Килл, из-за возюканий с малышом и из-за бессонных ночей, написал за два месяца только две картины, которые продал почти даром (но они этого, как не прискорбно, и стоили). А обязанности никуда не девались: нужно платить за дом, покупать продукты, обеспечивать всем необходимым ребенка. Траты на краски и полотна совсем стали ничтожными (а это не спасало дело, а только его ухудшало). Деньги, полученные за последние два полотна, были на исходе; вся жизнь семьи Пейн перестала быть прекрасной.

***

      — Килл, милый, я знаю, ты просил не беспокоить тебя, но ты целый день пробыл в своем кабинете, я волнуюсь. Ты совсем не ел, поэтому я принесла тебе скромный ужин. Килл, не переживай, все наладится. Я сама буду заниматься Кэтти, а ты будешь рисовать картины, как прежде. Нам нужно жить, как прежде. Нам нужно, чтобы ты рисовал, как прежде, — Мери первый раз за все время завела этот разговор. Денег совсем не оставалось, и только Килл мог спасти свою семью. Она хотела подбодрить его, сказать, что ее муж — талантливый художник, который должен вновь начать рисовать. Мери вовсе не хотелось напоминать Киллу об их бедственном положении, она не думала давить на него. Девушка надеялась, воодушевить любимого.       — Ты хоть понимаешь, как мне сложно сейчас? Ты думаешь, так легко начать рисовать так же, как два месяца назад? Думаешь, стоит мне захотеть, и картина появится на полотне? А еще ребенок. Кэтти. Я люблю ее, но это вечное нытье, плач по ночам, который сводит меня с ума. Посмотри, как я выгляжу, совсем не помню, когда спал нормально. А как выглядишь ты? — Килл не хотел быть сволочью, но именно ей он был в эти минуты. Мэри хотела возразить мужу, но знала, что он говорит правду. Она видела, что у нее под глазами залегли синяки, что Кэтти высасывает из родителей все силы, всю их энергию. Поэтому Мэри молчала и пыталась сдержать слезы. Он винил ее в этом ребенке. — Зачем? Зачем ты забеременела, зачем ты родила? Посмотри, что я теперь из себя представляю. Художник, бедный и бездарный. Он не может побаловать дочь сладким, не в том положении, чтобы радовать жену прекрасным ужином. Я не могу писать, не могу спать, даже когда Кэтти спокойна. Я все время думаю о нас, о ребенке, о лучших временах.       — Почему ты таким стал? Я не узнаю тебя, кто этот человек передо мной? В тебе — талант, талант — это не запах одеколона, он не выветривается со временем. Ты просто не хочешь писать. Первая сложность — и ты совсем опустился. Когда я была беременна, ты был так счастлив, вдохновение переполняло тебя. Где этот человек, которого я еще сильнее полюбила. Я помню, ты только и делал, что был в своем кабинете и постоянно что-то рисовал. Думала, когда ты станешь отцом, то вся твоя жизнь разделится на две части: до и после Кэтти. Что «после» станет лучшем периодом. А в итоге? Ты винишь меня в том, что я дала тебе дочь, это маленькое сокровище.

***

      После этого разговора, Килл, почти безвылазно, находился в своем кабинете, то стоя перед мольбертом, то сидя в кресле. Ни одного штриха он не сделал за это время. Килл был в своих мыслях. Порой много думать вредно.       В первый день Килл уговаривал себя написать хоть что-нибудь. Но он не знал, что рисовать, как рисовать, зачем рисовать. Ничего не вышло, ничего не выходит, ничего не выйдет. Этот девиз придумал себе Килл, когда сил не было больше стоять перед чистым полотном. На второй день художник, свыкшийся со своим девизом, думал совсем о другом: почему он перестал писать, почему не может ничего нарисовать, в чем причина творческого кризиса? Третий день. Ответ на вопрос готов, казалось, он был таким логичным и таким очевидным. «Все просто, дело в моем таланте. Он не выветрился, как одеколон, просто я потерял его, но я найду его». В конце пятого дня Пейн спросил себя: «Когда я потерял талант?». Разум отвечал: «Спустя месяц после рождения Кэтти. Две картины были написаны, когда Кэтти стукнул месяц от роду, наверно, после этого я потерял талант. Хотя мои последние полотна были просто ужасны, в них не было таланта. Нет, это случилось два месяца назад, когда родилась Кэтти». На шестой день встал вопрос: «Кто забрал мой дар? Я не мог потерять его, кто-то отобрал и не хочет возвращать то, что принадлежит мне». Седьмой день стал роковым. Килл знал ответы на все вопросы. Причина всех бед таилась в ребенке. Ответы прошлых дней сложились воедино. «Как я был слеп, ответы всегда находились под носом. Когда этот ребенок родился, мой талант пропал, я не мог ничего писать. Все потому, что это существо забрало мой талант. Вот почему Кэтти похожа на меня (так говорила Мэри). Как не быть похожей, если она присвоила себе мою сущность, то, что делало из меня великую личность. Он у нее. Я должен забрать дар, принадлежащий мне». Шли восьмые сутки, и морально, и физически Килл был готов к тому, что задумал.       Пока жена спала глубоким и беспробудным сном (так удачно сложилось, что Кэтти засунула в десять часов вечера и до сих пор, до часу, ни разу не просыпалась; эта ночь была бы подарком для молодой матери, но судьба слишком жестока), Пейн из своего кабинета стремительно направился в детскую. Было очень темно, но кроватка, стоявшая в центре комнатки, освещалась лунным светом, словно сам всевышний указал на ребенка. Килл увидел в этом знак, все сомненья сразу пропали. Молодой отец подошел к кроватке, наклонился над ней и несколько секунд смотрел на Кэтти, беззаботно спящую, таким теплым, нежным взглядом. Он аккуратно, чтобы не разбудить малютку, взял ее к себе на руки вместе с покрывалом и подушкой под ее головой.