Феникс и журавль

Это должно было произойти рано или поздно. Всегда происходит. Специально или нет (чаще нет) окружающие люди разбивали ему сердце снова и снова. Магнус не помнил, сколько раз склеивал себе его по кусочкам. И если первые разы проходили так, что он мог вклеить на место даже микроскопический осколок и не пропустить его, не оставить и трещинки на память, то со временем становилось все сложнее. Александр Лайтвуд был его усладой. Александр Лайтвуд был его погибелью. Он просто не понимал того в начале, а сейчас слишком погряз в чувствах к этому юноше, такому красивому и своенравному, вспыльчивому, чтобы можно было отказаться от всего. И это происходило с ним снова. Начиная от всех этих пряток и свадьбы, заканчивая тем, что Магнус стал козлом отпущения. — Как я должен был догадаться, что она ищет это для себя? Обычно, маг не подставляет никого под удар, но ореховые глаза полыхали такой ненавистью, что Бейн был готов попустить свои моральные принципы. — Изабель отчетливо дала понять, что выполняла задание Конклава и должна была избавится от Инь Фена. С чего я должен был сомневаться в словах твоей сестры, Александр? От абсурдности ситуации можно было смеяться. Но Магнусу хотелось плакать. — Вот именно. Это моя сестра, Магнус! Ты знал достаточно, чтобы заподозрить что-то, но не сказал мне ни слова. И я узнаю об этом только тогда, когда она, — он тыкает в притихшую сестру рукой, — попыталась снова сбежать к вампирам. Это твоя вина, маг. — Ты перебарщиваешь. Это только между нами, Лайтвуд. Когда его охотник ударяет его вампира, Магнус уверен, что больше сердце склеить не получится. Он подлетает к Рафаэлю, осматривая кровоточащую губу, стирая кровь пальцем, придерживает за плечи, придерживая, не давая упасть от головокружения. Конечно, они еще поговорят, но… Твоя вина, маг. Магнус готов сам спрыгнуть с крыши, лишь бы никогда больше не слышать такого холода в любимом голосе. Не видеть того льда, что разрубает швы, скрепляющие его всего воедино. — Так ты на его стороне, да? Моя сестра зависима от этой дряни и может погибнуть, а ты придерживаешь этого кровопийцу, который приблизил ее к краю. Знаете, что? Катитесь вы все к черту! Иззи, ты идешь со мной. С глаз спадает гламур, но Магнус даже не замечает этого, смотря на Лайтвуда с надеждой, будто бы прося остаться, но получает в ответ только пустой и безразличный взгляд, лишь на глубине которого плещется немного удивления. Дверь хлопает спустя тридцать секунд, маг считал, а потом уже Сантьяго приходится поддерживать его, потому что все. Он ломается, сползая вниз, тихо всхлипывая. Эти отношения никогда бы не привели ни к чему хорошему. *** Когда они видятся в относительном сознании в следующий раз, то над Нижним миром как никогда нависла угроза быть уничтоженным, а их собственный мир, кажется, уже рухнул. Но Магнус все еще ждет прихода нефилима, а потому вовсе не удивляется, заслышав шаги за спиной. Лайтвуд останавливается рядом, упирается в гладкий камень руками и замирает, не нарушив тишину. Растопыренные пальцы почти соприкасаются, но Магнус не делает последнего шага, а и вовсе делает вид, что ничего не замечает. Проходит не больше минуты, а кажется, что несколько часов. — Иззи сказала, что иногда маги не контролируют себя и могут выпустить свою магию. Когда разгневаны, расстроены или напуганы. Ты открыл свою метку тогда… Помимо воли с губ срывается нервный смешок. Тогда все перемешалось внутри: страх, что больше никогда не увидит охотника, что тот не подарит свою улыбку е м у; растерян, потому что не мог понять до конца, в чем, собственно, вина; и был зол, потому что Алек посмел поднять руку на его подопечного — один родной человек навредил другому. — Зачем ты пришел? Голос тихий, уставший. С нотками тепла, но и оно другое, уже не так согревает. Потому что Магнус больше не правильный, он сломан. Кукла в оболочке, которая нужна тогда, когда хотят похвастаться. — Я был таким мудаком, Магнус. Я… Блять, — судорожный выдох. — Прости меня, пожалуйста. Я накинулся на тебя, не разобравшись, и мне так стыдно, так жаль, что я сделал тебе больно. — Ты не поверил мне. Это совсем другое. Как мы можем быть вместе и как я могу верить тебе, если ты не можешь сделать этого? Пожалуйста, Александр, пожалуйста. Хочу доверять тебе, пожалуйста, просто скажи то, что должен. — Я все исправлю, клянусь, Магнус. Сколько бы времени мне не понадобилось, но не выгоняй меня. Он чувствует, как нефилим сплетает их пальцы, опускает голову, с легкой улыбкой следя за этим, потому что знает, что уже побежден. Что поверит сейчас и будет держаться потом. Но это так больно, так мучительно больно, проклятье. — Покажи мне их. Свои глаза, покажи их, — голос тихий, хриплый, но в нем столько уверенности, столько прикрытой мольбы, что сопротивляться невозможно. И в следующий момент глаза — расплавленное золото, но взгляд все еще остается беззащитным, хотя маг и уверен, что за этим Алек не сможет ничего прочитать. Его мальчик вообще был не особо тактичен в чувственном плане. Свои метки маги показывают только тем, кому доверяют, к кому открыты, близким и важным людям. Александр был самым важным в его жизни. И хотя бы сейчас была надежда, что никто не раскрошит осколки внутри. — Ты… удивительный, — в голосе неприкрытое восхищение, взгляд темных глаз теплеет, смотрит в его вертикальные неотрывно, кажется, охотник даже дышать перестает. — Такой… красивый. Никогда, никогда, Магнус, не прячь себя настоящего от меня. Ты… И Магнус верит. Верит каждому слову этого удивительного юноши, потому что лгать Алек не может, а его глаза — самая простая и открытая книга. Это не наиграно. А затем широкая ладонь опускается на щеку, стирает едва заметную черную дорожку, оставленную одинокой слезой, которую маг даже не почувствовал, и кажется, что все еще можно склеить. Снова.