Незабудки

      Юи проснулся от щекочущих горло лепестков и зашелся громким кашлем, отплевывая мелкие голубые цветы себе в ладони. Глубоко и тяжело дыша, он внимательно рассматривал их с неподдельным ужасом в глазах — что с ним происходит? Он болен?       Распахнулась дверь, Гурен, заспанно протирая глаза, вошел в темную комнату и тут же замер, глядя на своего подопечного, испуганно пялящегося на свои руки, на нежные голубые цветы, способные убить его.       — Ю?       Мужчина подошел ближе и сел на краешек кровати; Юичиро вновь закашлялся, цветы норовили снова полезть из горла.       — Что... Что это? — спросил Хакуя, паникуя. Пальцы дрожали, в глотке все еще чувствовалось что-то инородное, и боль разрасталась в груди, пуская корни прямо рядом с сердцем.       — Не думал, что в наше время можно заболеть подобным, — проговорил Ичиносе и положил руку мальчику на плечо. — Ты влюблен в кого-нибудь? — серьезно спросил он, и от такой серьезности такого глупого вопроса становилось дурно.       — Н-нет... Вроде нет, — неуверенно ответил Юи, стряхивая ненавистные цветы на пол и морщась. — Что это?       — Это неразделенная любовь, — вздохнул Гурен, крепко сжимая пальцами его плечо. — Тебе нужно как можно скорее признаться, иначе ты можешь задохнуться.       — Задох... Но я даже не знаю, кому признаваться! — выпалил Юичиро, вскинув руками, и посмотрел ему прямо в глаза. Страшно. И эта тупая боль в груди...       — Может, ты запал на кого-то из ровесников...       — Да я не мог! — крикнул Юи, подскакивая. — Я ни с кем толком не общался, мне это не нужно! Да и ты меня ни к кому не подпускаешь.       — Дурак, — сказал Ичиносе и щелкнул его по лбу. — А любовь с первого взгляда уже не считается? Разберись с этим, — приказным тоном проговорил он и убрал свою руку, — подумай, кто бы это мог быть. И признайся как можно скорее, иначе подохнешь и не сможешь убить всех вампиров.       Усмешка была здесь совсем некстати. Не смешно. Даже если он и хотел разрядить обстановку, все равно это не помогло бы.       — Я... — Юи запнулся. — Ладно, — буркнул он, опуская голову на подушку и поворачиваясь к Гурену спиной. Какие глупости! У него нет времени ни на влюбленность, ни на эту болезнь. Это глупо.       — Завтра без тренировок, понял?       И хотелось бы громко возразить, перебудив полказармы, ведь без тренировок «убить всех вампиров» тоже не получится, но Юичиро мужественно смолчал, глубоко дыша, выравнивая бешеное сердцебиение, терпя боль, давящую на грудную клетку, засевшую в грудине. Гурен даже удивился, не услышав протестов и возмущений, и потому произнес:       — Наверное, будет лучше просто прогуляться. Хорошо? Не кисни, дурашка, — усмехнулся он и чуть толкнул его. — Ты справишься.       Юи кивнул и кашлянул пару раз в кулак, избавляясь еще от нескольких голубых цветов. Тяжело вздохнув, Ичиносе поднялся и скрылся за дверью, напоследок посмотрев на съежившегося мальчика. Напуганный, беззащитный, мучающийся. «Ты справишься, — мысленно повторил себе Гурен, — ты сильный».       Полночи Хакуя не мог сомкнуть глаз, все думал, за кого он мог бы зацепиться взглядом так, чтобы влюбиться. Глупо это — влюбляться, особенно в такое время. Да и любить кого-то, совсем не зная, — как-то неправильно. А цветы в руке были голубые-голубые, нежного светло-синего цвета с яркой желтой сердцевиной, как полуденное солнце. Красивые. Чудовищно напоминающие о чем-то хорошем, но далеком, упущенном.       — Сегодня первое мая, — сказал Гурен на прогулке, не зная, о чем еще говорить. — Начало последнего месяца весны. Звучит как-то грустно, да? — усмехнулся он и посмотрел на Хакую.       Тот снова закашлялся, до слез в глазах; Ичиносе достал из кармана белый чистый платок и заботливо подал его парнишке. Первое мая. Почти полгода прошло с тех пор, как он сбежал из Сангвинэма и попал к Гурену, не особо доброму, но понимающему. Объятия каждую ночь после кошмаров, жесткие тренировки — не потому что он злой, а потому что так лучше для Ю, потому что только так Хакуя сможет отомстить за свою семью. За Мику.       Сегодня...       Слезы катились из глаз, отражающих незабудки. Голубой горел в зеленом и сгорал ярким, жгущим душу пламенем.       Сегодня его...       — Гурен, — произнес Юи, останавливаясь, стряхивая цветы с платка. — Что, если... Если я влюблен в человека, который давно мертв?       Грудь ныла тупой болью, перекрывающей кислород; Ичиносе пораженно молчал и не знал, что ответить. Тяжело вздохнув, он скрипнул зубами и серьезно ответил:       — Говори себе каждый день, как сильно ты его любишь.       Сегодня день рождения Мики.       Хакуя громко всхлипнул и крепко обнял Гурена, рыдая ему в грудь. Слезы не останавливались, цветы щекотали горло, и было так невыносимо больно, что хотелось просто взять и умереть.       — Я достану тебе лекарство, — произнес Ичиносе. — Вряд ли получится на этой неделе, но я достану.       Юи кивнул, хотя все так же плакался ему в жилетку, видя перед закрытыми глазами светлую белокурую макушку и сверкающие живым блеском небесно-голубые глаза.       Гурен не солгал — на следующей неделе у него уже было лекарство, хотя оно и не понадобилось: отчего-то болезнь решила отступить и избавить Юичиро от боли в груди и щекотки в глотке (но ему все равно казалось, будто цветы вот-вот поползут изо рта).       Это повторилось через год. В ночь с тридцатого апреля на первое мая незабудки снова дали о себе знать.       Тогда проблем с лекарством не возникло, и достать его во второй раз было намного проще, но оно не только не подействовало — к незабудкам добавились красные лепестки и колючие листья роз. Боль в горле была просто невыносимой, порой Юи отхаркивал цветы вместе с кровью, зато хоть на грудь давило не так, как в первый раз. И каждый день, целую неделю Хакуя повторял себе, как сильно он любит Мику и что обязательно отомстит за него.       К концу той недели болезнь исчезла так же внезапно, как и появилась.       На следующий год первого мая Юи запасся обезболивающим и практически не вылезал из своей комнаты. Он отпраздновал день рождения Мики со слезами и цветами, на протяжении всей недели заставлял себя есть еду, что подсовывал Гурен, ради него, ради мести; это была неделя скорби, ставшая ужасной больной традицией. «Я не забуду тебя. Я отомщу за тебя. Я люблю тебя». Каждый день — день глупой слабости, но такой нужной, жизненно необходимой, как кислород, как голубые незабудки, напоминающие о тех живых голубых глазах, увядающих, теряющих свой блеск. И Юи позволял себе эту слабость, мирился с ней и был готов мириться до самой своей смерти, будь та на поле боя от руки вампира или же в старости, в лучшем мире. Но в следующем году...       Кто бы мог подумать, что все так обернется?       Четыре года боли исчезли от одного взгляда этих глаз, тяжелый груз свалился с плеч, унося с собой за компанию дар речи. Было много слов, которые так хотелось сказать. «Я не забыл тебя. Я мстил за тебя. Я любил тебя всегда и люблю до сих пор», — но можно ли говорить такие глупости, сжимая в руках клинок, вонзившийся ему прямо в грудь?       — Ю... Ю-чан?       Этот голос. Он даже не мечтал услышать его еще раз.       Как больно было молчать. Столько воды утекло, но столько дел и обязанностей навалилось в один миг. Друзья в опасности. Мика — живой любимый Мика — прямо здесь, совсем рядом, но, черт, как же нет времени на это.       — Мне достаточно того, что он жив, — это правда. Но в горле першило сильнее обычного, а ведь до весны было так далеко.       День за днем, шаг за шагом, битва за битвой. Время так скоротечно, но ни одной секунды без мысли о нем. В голове яростным бодрым ритмом отстукивало: «Он живой, живее всех живых. Он жив», — и это придавало сил, и вроде как даже чуточку становилось легче дышать, и вроде как было не больно, но лепестки ужасно щекотали глотку.       Это казалось таким упущением — смотреть, как глаза Мики окрашиваются в красный.       — Все хорошо. Иди сюда.       Объятия — как их не хватало, как сильно их хотелось каждый год на первое мая. Крепко сжимать в своих руках дрожащего Мику, дрожать самому — от радости, от холода, от усталости. Зато как было спокойно обнимать его.

***

      Спустя месяц после того, как они сбежали все вместе подальше от Токио, можно было немного расслабиться. Чертовы монстры надоедали каждый день, а в первые дни по ночам и вовсе нельзя было заснуть.       — Мне не нужно спать, — сказал Мика тогда. — Я могу покараулить.       И каждый чертов день он охранял их сон.       Юи был крайне благодарен, но в то же время он испытывал просто вселенскую вину за то, что бросил Мику тогда, четыре года назад, позволил ему стать вампиром и лишиться сна... на веки вечные. Мика не уставал повторять, что это не его вина. Так нужно было. Что было, то прошло.       И бла-бла-бла.       Под охраной Мики было не страшно — Юичиро чувствовал себя в абсолютной безопасности. Ему можно было доверить свой сон, свою жизнь, всего себя.       Снег еще не сошел, а на грудь уже начало больно давить.       Кашель — сухой, надрывный — и никак не остановиться, не откашляться; цветы застряли в глотке вместе с листьями и стеблями, перекрывая дыхание. Он задыхался.       — Ю-чан! Юи! Что с тобой?       Кто бы сомневался, что Мика будет так волноваться. Интересно, каким было бы его лицо, узнай он, из-за чего это происходит? Наверное, стоило рассказать ему. Стоило признаться в любви, которая не угасла с годами, стоило избавить себя от мучений, или же обречь себя на них от отказа. Отказ... Да черта с два Мика откажет в его чувствах, когда ему так плохо. Но поможет ли ему невзаимная любовь? Лживая. Жалостливая. А если все-таки отказ? Узнавать совершенно не хотелось.       Лучше умереть, чем признаться ему.       Пытаться продохнуть, упав на колени, отталкивать от себя Мику, пытающегося помочь.       — Ю-сан!       Все столпились вокруг них — никто не знал, что делать, а Мика уж и подавно; он паниковал, не знал, куда деть руки, хватался ими за его плечи, вел пальцами по щеке. Горло. Юи держался за горло. Он сопротивлялся, когда Мика настойчиво потянул его за челюсть, открывая рот, рассматривал его глотку — там что-то было, что-то мешало ему дышать. Было страшно лезть туда пальцами, страшно навредить, но на Мику накатило облегчение, когда он за что-то зацепился и потянул, вытягивая стебельки с длинными листьями и незабудками. Красными. Как его глаза.       Юи снова закашлялся, но смог вдохнуть — желанный кислород наполнил легкие, черт, как же было хорошо дышать. Удивленные пары глаз были направлены на него, только на него, и это пугало. Конечно, они хотели знать, что происходит.       — Юи? — протянул Мика, роняя цветы на землю и снова впиваясь пальцами в его плечи. — Ты как? Что это?       — Я... — Он не знал, что говорить. Не знал, что делать. Он чувствовал себя нашкодившим школьником, которого поймали на чем-то непристойном. Но он ведь ничего не делал, так? Ведь нечего бояться? — Я в норме...       Юи поднялся — не без помощи Мики — и глубоко вздохнул, не торопясь с объяснениями. Как уйти от этого разговора? Что такого сказать, чтобы не вызвать подозрений?       Громкий рев всадника апокалипсиса спас его. Спас-спас-спас.       Конечно, когда чудище было убито, а убежище — найдено, Шиноа не могла не подойти и не спросить:       — Хакуя Юичиро, что это было? — уперев руки в бока.       Все напряглись, хотя и сделали вид, что это их совершенно не интересует: есть дела поважнее — расстелить спальные мешки, перебрать банки с консервами, глянуть в окно, проверяя, нет ли чего необычного на улице.       — Это пройдет через неделю, — сказал Юи и отвел взгляд. Хотелось закашлять, очень сильно хотелось, но не сейчас — прокашляется потом, сбежит на улицу и вдоволь прочистит горло в одиночестве, никого не беспокоя. — Даже Гурен не мог мне помочь, это не лечится, — хрипло проговорил он. — Нужно перетерпеть.       — Давно это у тебя? — поинтересовалась Шиноа и села рядом. Юи посмотрел на Мику, стоящего у окна, как будто это могло помочь от першения в горле. Не помогло.       — Давно, — кратко ответил он и отвел взгляд.       Как давно, Юи? Год, два? Или все четыре? Мика почувствовал укол вины — что бы ни происходило с Юичиро, это однозначно происходило из-за него, из-за того побега из Сангвинэма.       — Я... прогуляюсь, — произнес Ю и поднялся; Мика встал вполоборота, провожая его взглядом.       И потом молча направился вслед.       Шиноа улыбнулась — конечно же он хочет позаботиться о нем.       Юи не знал, что Мика увязался за ним, и потому, выйдя на улицу и прислонившись к стене противоположного дома, под навесом какого-то давно мертвого ресторанчика, решил вдоволь накашляться. Хрипы, прерывистые вздохи, и красные цветы на руках — красные, ну что за издевательство! Мика не хотел мешать, понимал, что Ю-чан терпеть не может показывать свои слабости, но нельзя же было оставлять его вот так, одного. Он подошел — Юи испуганно поднял на него ошарашенный взгляд — и точно так же встал у стены, рядом. Молча.       Было страшно кашлять. Но так хотелось.       — Четыре года, да? — спросил Микаэла, разрезав тишину своим вопросом. Ю вздрогнул — он знал, черт возьми, знал, да быть того не может! Мика повернул голову и посмотрел на него, зная, что если он смолчит или солжет, глаза откроют ему правду.       Правда была очевидна.       — Тебе больно? — спросил он, переминаясь с ноги на ногу, пытаясь незаметно придвинуться ближе.       — Не особо.       Почему же ты так много врешь?       — А эти цветы?.. — протянул Мика, надеясь, что Юи продолжит, скажет, как они называются.       — Незабудки. Раньше они были голубыми, — усмехнулся он и прикусил язык. Зачем нужно было это говорить?       — Они стали красными только сегодня?       Молчание — ответ; ради Бога, Юи как открытая книга!       — Почему через неделю?       Как же много вопросов.       — Потому что... — Он не хотел продолжать, черт возьми. Но Мика должен был знать. Это же непосредственно его касалось, да? Это было его дело. А если не сейчас, то когда? Просто скажи, и дело с концом. — Потому что каждый год на первое мая я кашлял незабудками целую неделю. Не больше, не меньше.       Мика молчал, казалось, не дыша.       — Но сейчас я... Я не знаю, — всхлипнул Юи и поднял на него глаза, полные слез. Он улыбался, держа перед собой дрожащие ладони с красными незабудками на перчатках. Вымученная, больная улыбка растянулась на его лице. — Сейчас ведь не май.       Мика притянул его к себе — как же ему было тяжело. Май. Почему именно первое мая? Почему именно тот день, заставляющий сердце болеть сильнее обычного? Он ведь тоже мучился на шестнадцатое октября, почему же Ю-чан должен был страдать еще и от этого?       — Почему? — прошептал Мика Юи в макушку, не зная, на какое именно «почему» хотел ответа.       — Потому что я люблю тебя, — произнес он и разревелся еще сильнее. — Гурен говорил, что теперь таким не болеют. Что в наше время никто не может позволить себе неразделенную любовь. Но я... я ведь не специально... Я не хотел этого... И вообще, я думал, что ты мертв...       Юи захлебывался слезами, прижимаясь к Мике как можно сильнее, словно в последний раз — это и был последний раз, еще чуть-чуть, и он оттолкнет его, еще чуть-чуть, и он его возненавидит. Но Мика, распахнувший глаза от такого неожиданного признания, закрыл их, и только обнял его покрепче.       — Глупый.       — Это кто из нас тут глупый! — возмутился Юичиро, отстраняясь и хмуря брови. — Ты не понял? Не как друга!       — Да понял я, — улыбнулся Мика.       — Ничего ты не понял! Мы оба парни, и... вообще! Ты должен меня ненавидеть!       — Нет, не должен, — качнул он головой и щелкнул его по лбу. — Глупый.       — Мне не нужна твоя жалость! Она не поможет.       — Поможет с чем?       Ах. Он же так и не сказал.       — Гурен говорил, что болезнь пройдет от... от взаимности, — смущенно проговорил Юи, зло утирая слезы. — А жалость — это не взаимность, понял?       — Я не могу не жалеть. Тебе же было так больно из-за меня.       — Да ни капли не больно, отцепись уже, и... — Мика все еще придерживал его за талию, не желая отпускать, не позволяя сбежать. — Я...       Он потянул Юи на себя и коснулся его губ своими. Мягкие. Мика нежно смял нижнюю, чуть сжимая ее, оттягивая, и снова надавливая. Ю не отвечал, ошарашенно выпучив глаза, а потом и вовсе оттолкнул, прикрикивая:       — Ты что творишь?!       Мика не отпускал его.       — Эй. Если ты не хочешь жалости, то как мне убедиться, люблю я тебя, или нет?       — Зачем тебе убеждаться?       — Затем, что я хочу помочь, — объяснил Мика как само собой разумеющееся, заставив Ю заткнуться и отвести взгляд, прикусив губу.       — Ну и что? — тихо спросил он, боясь взглянуть на него.       — Если мне противно, это значит, что я не люблю тебя? — спросил Мика, и сердце Юи пропустило удар. Так и знал. Это еще больнее, чем боль в груди от этой чертовой болезни. Отказ. Он так не хотел узнавать, что будет после отказа.       — Да, — сдавленно произнес он и совсем поник. Мика усмехнулся и снова притянул к себе, обнимая, утыкаясь носом ему в плечо.       — Мне не противно.       А в горле, оказывается, давно не першило.       И рядом с сердцем совсем не болело.