Осенний дождь над Сюанью

Uncover - Zara Larsson

Моросящий дождь безостановочно поливает потрескавшийся асфальт под ногами. В голове посторонним шумом до сих пор слышен концертный гам, разбавленный туманной алкогольной дымкой, в теле приятная ватная усталость, а на лице мягкая улыбка, адресованная подставившему сильное плечо Чонину. Тот рядом смеётся на какую-то уж совсем банальную шутку, бархатистым тенором проникая в согревающееся изнутри алкоголем тело, и сильнее запахивает полы длинного кашемирового пальто, пытаясь согреться. Сехун прикрывает глаза и подставляет лицо моросящему дождю, приятно остужающему горячую кожу, и, чувствуя, как капли медленной струйкой стекают за шиворот, вызывая непроизвольные мурашки, улыбается только сильнее, наслаждаясь этой приятной вечерней атмосферой. Как будто из-за плотного стекала до него долетает звонкий смех Бэкхёна, что уже около самой парковки наспех повязывает шарф Чондэ на шею, а потом достаточно близко раздаётся знакомый голос, вырывающий из бессвязных мечтаний: - Домой сам доберёшься или подбросить? – с прищура спрашивает Чунмён, прислонившись к дверце кипельно-белого BMW. Он немного ежится от холода, пряча руки в карманы, и недоверчиво осматривает Сехуна с ног до головы усталым, но тёплым взглядом. - Брось, ну он же не настолько пьян. Выпил всего бокальчик, хотя не могу быть уверен, что его и от такой дозы не развезёт, - весело встревает Чонин, склоняя голову набок, и лениво улыбается как Чеширский кот, когда Сехун поднимает сердитый взгляд. Под ногами в лужах отражаются царапающие небо верхушками многоэтажные небоскрёбы, окольцованные огнями, а рядом слышен шум несмолкаемой под вечер мостовой и бесконечная череда гудков дорогих машин. - Он, когда пьяный, любит встревать в неприятности, - сердито ворчит лидер на забавно закатывающего глаза Чонина. А потом поворачивается и серьезным тоном добавляет, тыкая Сехуна в плечо. - Пообещай мне, что отзвонишься, когда приедешь домой. - Мне уже двадцать два, Мён, - недовольно цокает Сехун, пряча шею в воротник, потому что погода портится стремительно неоправданно и непредсказуемо, - а ты по-прежнему считаешь меня несамостоятельным ребёнком. Поднявшийся холодный ветер забирается под неплотный шарф и мурашками пробегается по шее, оставляя неприятное покалывание и заставляя Сехуна достать из кармана треснувший по диагонали шестой айфон, чтобы поторопить машину. - Так всё же? – с нажимом повторяет Сухо, распахивая дверцу водительского сидения. - Я позвоню,- через стиснутые зубы бросает Сехун и с облегчением выдыхает, когда белый BMW растворяется в мигающей магистрали. Тёмное вечернее небо по-прежнему остаётся затянуто мрачными свинцовыми тучами, а стрелки на платиновых часах, окольцевавших запястье, плавно отсчитывают уходящие секунды. После удачного концерта в теле кипит осадочный адреналин, чуть приглушенный вязкой усталостью, но настроение до сих пор держится на отметке “ опьянительное счастье”. Когда Сехун оказывается близок к тому, чтобы побить собственный рекорд в snake ball, по мокрому от пролитого дождя шоссе проскальзывают два ярких луча от фар мощного зверя, заставляющих Сехуна вскинуть голову и, приложив ребро ладони ко лбу, улыбнуться. Тот узнаёт свою машину из тысячи по её моторному рычанию и шуршащей поступи новой резины. Чёрная audi приветливо подмигивает фарами и как послушный зверь останавливается напротив усмехающегося Сехуна. - Ты долго, - бросает он водителю без тени упрёка в голосе, когда устраивается удобнее в кожаном салоне и ласково проводит рукой по приятной бежевой обивке, медленно вдыхая полюбившийся запах новизны. В руках рождается нетерпеливая дрожь от желания пальцами мягко вцепиться в руль и, чуть нажав на педаль, услышать знакомое урчание мощного двигателя, но… алкоголь перед глазами до сих пор рисует ватные полупрозрачные узоры, убаюкивая тело приятным жаром изнутри, и мысли о вождении собственной “малышки” сегодня уходят на задний план. Он пустым взором уставляется в мелькающие за окном городские цветастые пейзажи и, грея в душе приятные мечтания о теплой огромной кровати, погружается в неглубокую дрёму.

***

Когда Сехуна из сна вырывает мобильный рингтон, он на автомате старается выключить раздражающую дрель. Но, только вытащив из кармана севший телефон, Сехун понимает, что мобильник звонит не у него. Чужая рука в красивой лакированной перчатке почти лениво снимает блокировку, а потом водитель, затенённый ночными сумерками, подставляет телефон к уху, бросая в трубку мягкое: “Wei” На мгновение сердце у Сехуна, кажется, перестает стучать, а потом срывается с места и начинает биться где-то в горле. Часто-часто… Потому что… Чёртов концерт. Чёртова неосмотрительность Сехуна. Чёртов Лухан на водительском сидении его автомобиля. От такой новости Сехун, кажется, трезвеет, руками нащупывает ремень безопасности и, бросая в окно подозрительный взгляд, только резко дёргает плечом, видя бесконечно длинную пустую магистраль. Болезненная усмешка почти тут же сковывает губы после раздавшегося обреченного смешка. Ведь… в конце концов, Лухан никогда ничего не делал в своей жизни без плана. Они впервые встретились после его ухода в аэропорту. Столкнулись взглядами, будто старые знакомые незнакомцы. И разошлись также быстро, едва ли осознав, что оба успели неосознанно затормозить. Лухан спешил куда-то. В ту жизнь, в которой не было Сехуна. Почти несся, сдвигая тёмные очки на глаза в бессмысленных попытках укрыться от бесчисленных пожирающих взглядов фанатов, и крепкой хваткой сжимал билеты, сквозь зубы, шепотом умоляя себя “только не обернись, не обернись, не обернись.” Впрочем, Сехуну об этом знать совсем необязательно. Вторая встреча произошла на набережной через время, которое якобы должно было залечить раны. Но только вот в тот день Сехун всё-таки понял, что если время и лечит, то только в том случае, если ты сам обманчиво заверяешь себя в том, что ничего не болит. Ведь именно мимолётное видение удаляющейся тени Лухана заставило сердце Сехуна сначала болезненно подпрыгнуть, а потом туго сжаться в плотный комок. И, беспомощно смотря вслед удаляющейся тени, с трудом заставить себя не крикнуть отчаянное “подожди”. Впрочем, Лухану об этом знать совсем необязательно. Всё потому что менеджер ясно сказал однажды: “ Как бы не было паршиво на душе, Сехун, всегда нужно помнить, что личная жизнь отдельно, сцена отдельно. Фанатам не интересно, какое у тебя моральное состояние, они ждут твоей улыбки. ” И Сехун улыбался. Махал ручкой фанатам, ощущая лопатками, как за кулисами, словно безмолвный надзиратель, его сканирует взгляд менеджера, а по спине катится холодный пот от собственного лживого притворства. А когда садился в минивен, чувствуя, что скулы уже сводит от постоянной улыбки, за секунду до закрытия спасительной двери из раза в раз ощущал чужую широкую ладонь поверх собственного плеча и тяжёлый давящий шепот на ухо “не верю”. Третью встречу Сехун спланировал сам. Просто для того, чтобы, наконец, раз и навсегда порвать со всеми их связывающими отношениями. Потому что, что бы там трогательно ни шептало влюбленное сердце, подзадориваемая успехами друзей алчная сущность хотела былого внимания. А менеджер ясно указал ему путь к возвращению потерявшейся славы. И перед Сехуном встал выбор. Но дело в том, что Сехун не умел правильно выбирать. - Прошлое надо оставлять в прошлом, - словно мантру повторял он себе под нос, отсчитывая ступеньки до крыши. Там, на вершине большого небоскрёба, его должен был ждать Лухан. На виду у всех, но выше чужих взоров. Там они бы вдвоем последний раз вместе посмотрели бы на город, стелящийся у ног, а потом Сехун, откинув волосы, расцветающим рассветом окрашенные в алый, сказал бы Лухану “прощай”. Но только когда Сехун, вступив на крышу, поднял голову, то забыл все припасенные для этого случая слова. А когда Лухан обернулся, и неоновые вывески небоскребов очертили его скулы и пепельными сделали растрепанные отросшие волосы, Сехун с трудом заставил себя сглотнуть слюну, что болью оцарапала пересохшее горло. Разумеется, никаких “прощай” он позже сказать уже не смог. Потому что как бы легко не звучала фраза “прошлое надо оставлять в прошлом”. Проблема всегда состояла в том, что Лухан никогда не станет для Сехуна прошлым. Хватая рядом лежащий телефон, Сехун бесцельно жмёт пару раз на кнопку блокировки и, чувствуя медленно закипающую горячую ярость от досады, прикрывает глаза. - Твой телефон сел, чего ты пытаешься добиться? Сехун поднимает холодный взгляд, видя в зеркале заднего вида знакомую пару коньячных глаз, что сейчас смотрят на него подозрительно и немного настороженно, и сжимает губы так плотно, что они становятся похожими на белую нить. Ведь Сехуну третьей встречи по горло хватило. Той сумбурной, странной, до того выбивающейся из каждодневной рутины, до того дикой в плане реального понимания мира, что Сехун уже было почти убедил себя в её отсутствии. Да вот только перед уходом Лухан сказал его удаляющейся спине: “- Ты не решил проблемы, Сехун. Если не сделаешь выбор, его сделают за тебя. И вполне возможно, что выбирать буду я.” И сейчас, сидя в этой машине, он понимает, что Лухан свой выбор уже сделал. А Сехун так и не научился выбирать. Сжимая кулаки так, что на коже под ними остаются кровавые полумесяцы от ногтей, он скрещивает руки на груди и отворачивается. С громким выдохом болезненно откидывает голову на спинку сидения и, стискивая зубы вместе до тянущего скрежета, понимает, что всё это и вполовину не так больно, как то, что сейчас творится на душе. Просто снова видеть Лухана, это как ощущать себя после хорошей пощёчины, когда кожу уже адски жжёт, но ты пока не до конца веришь, что это произошло. А самое обидное то, что совсем больно становится только после. И красное постоянно напоминающее о себе пятно на пол-лица тоже – появляется только после. - Сехун? И голос этот с той самой немного взволнованной интонацией отчего-то только сильнее погружает в ностальгию. Туда, где такие вопросы были уж совсем частыми по вечерам, когда Сехун, выжатый как лимон, заваливался на кровать прямо в одежде, а Лухан, через полчаса присаживаясь рядом, тормошил его за плечо, зовя сходить в душ. Сехун помнит, как же обожал эти моменты. Как терпеливо ждал Лухана эти дурацкие полчаса в липкой одежде. Чтобы тот спустя тридцать минут, окутанный запахом чистоты, персикового шампуня и мятной зубной пасты, присел к нему на кровать и, наклонившись так, что редкие капли холодной воды, падающие с непросохшей головы, сбегали у Сехуна по щекам, тихо позвал: - Сехун? Голос у Лухана в такие моменты тоже был необычайно приятным. Мягким, словно овечья шерсть, и согревающим, как стакан крепкого глинтвейна. Лухан больше никогда и ни с кем не говорил таким голосом. Только вот в такие вечера, сидя на кровати с Сехуном. И в каждый такой момент Сехуну казалось, что он абсолютно счастлив. А потом Лухан ушёл. И Сехун начал засыпать в грязной одежде, не дождавшись своей очереди. Просто потому что больше не было человека, который бы его разбудил. Просто потому что человек, которого он ждал, перестал приходить. - Сехун, нам надо поговорить, - выдыхает Лухан, от волнения чуть сильнее сжимая руль в побелевших от напряжения пальцах. - Мы уже поговорили. Или короткие объяснения по автоответчику не считаются? Сехуна на разговоры не тянет. Потому что бесконечные моменты их близости теперь есть только у него в голове. Там же, где и смех Лухана, его мягкие ватные улыбки и тонкие запястья вокруг шеи. Забавные глупые шутки и целые часы, проведенные за просмотром старых шоу. И вспоминать почти также больно, как и пытаться забыть. - Сехун, я серьезно, -устало шепчет Лухан, теряя прежний запал, - давай поговорим, а? Как люди, ладно? - Я не уверен, что хочу, - отрезает Сехун, отворачиваясь к окну. Просто Сехун боится. Он помнит все те моменты, такие сладкие и приятные. Помнит ту любовь, такую наивно романтичную, девственно чистую и незабываемую. У них обоих к тому времени было несчётное количество опыта в плане отношений. Но их собственные отчего-то получились будто первые. Возможно потому, что они оба были не уверены в том, что же на самом деле представляет из себя любовь. И оба сошлись во мнениях только в том, что до друг друга, оказывается, никого по-настоящему и не любили. Просто Сехун помнит смятые простыни и солнце, что будило через шторы, помнит нежный запах яблока, которым пах гель для душа Лухана, и его теплые губы, оставляющие заметные следы на ключицах. Помнит утренние ленивые вялые улыбки и махровые носочки, подаренные на Рождество. Сехун помнит тот особый взгляд, бросаемый Луханом в его сторону всякий раз, когда между ними пробегала та особая связующая нить, и ту едва различимую на мягких губах полуулыбку, которая существовала только для Сехуна. Он помнит, как раньше приходилось всё время притворяться, что Хунхан игра, такая большая и несерьезная, а вечерами сцеловывать с мягких губ Лухана остатки мятного бабб-ти, утопая в его мягких объятиях и шепча какой-то совсем бессвязный бред. Улыбаться в камеры, весело махая рукой, пока сонный Лухан мило посапывал на его плече, а в голове на перемотке прокручивать моменты, когда тонкие пальцы Лухана до красных пятен вцеплялись ему в плечи, а чужие громкие стоны не могла приглушить даже плотно прижатая ко рту ладошка Сехуна. Сехун помнит и теперь боится, что всё это после разговоров может кануть в бездну. Потому что Лухан свой выбор точно сделал. И Сехун очень боится узнать какой. - Сехун, если ты не готов, то… - Я готов, - перебивает он, поворачивая голову в сторону Лухана. И ему вдруг нестерпимо хочется детально увидеть его лицо. С болезненной судорогой посмотреть, как же он изменился. Поэтому он поворачивает голову и смотрит в упор, с мазохистским наслаждением ожидая любого света. И когда они проезжают очередной фонарь, лицо Лухана озаряет резким желтым отблеском, царапающий нежную кожу. Ветвистые тени от остальных фонарей постепенно полностью дорисовывают ему его профиль: напряженный, усталый и отчаявшийся. - Сехун, я… я сперва хотел бы извиниться перед тобой. - Серьезно? Спустя два года?– насмешливо бросает Сехун, вздёргивая бровь. Лухан поворачивает голову и смотрит на Сехуна в упор, вдавливая ногу в педаль. Машина шуршит колёсами, резко тормозя, а Сехун даже не возмущается по поводу наверняка теперь чуть стёртых покрышек. - Сехун… - Два года, Лухан. Два года. Ну скажи мне, о чём можно разговаривать через два года твоего чёртового молчания? Тебе не кажется, что о чём бы ты мне не хотел сказать, уже слишком поздно? Лухан тяжело вздыхает и упрямо ещё несколько минут смотрит на пустую дорогу. Двигатель едва слышно урчит под капотом, а о стекла машины медленно начинают разбиваться большие прозрачные капли. Тишину, что повисает в салоне, не берётся нарушить даже ветер, затихший в диком поле, а звуки моросящего дождя стираются плотными звукоизолирующими матовыми стёклами. - Так и будем сидеть или ты закончишь дурачества и вернёшь меня в агентство? – тихо интересуется Сехун у собственных ботинок. Ощущать присутствие Лухана рядом… снова полной грудью вдыхать его парфюм и едва уловимый под шлейфом других запахов аромат персика…. и делать вид, что ничего не было… Сехун вообще-то не готов. Сехун никогда не будет готов. - Чтобы выжить в том мире, в который мы сами себя загнали, нужно улыбаться через боль и смеяться сквозь слёзы, - начинает Лухан, всё ещё крепко сжимая в руках обивку руля, - мы должны делать вид, что у нас вечно всё прекрасно, - продолжает Лухан, пальцами водя по дорожкам от капель. - К чему ты клонишь? - перебивая Сехун, поднимая настороженный взгляд с пола и замирая. Лухан смотрит на него так, что у Сехуна внезапно ёкает сердце. - Знаешь, Сехун. Любовь ведь не проходит. Мы просто постепенно учимся жить без неё. После ухода из группы я встречал многих людей, но то глубокое чувство, возбужденное тобою, то нежное, жгучее чувство… не повторялось больше никогда. Лухан глушит двигатель и, вынув ключи, выходит на улицу. Сехун медлит ещё каких-то пару секунд, а потом вылезает следом, позволяя холодной капле скатиться по носу. Неяркая луна на небе окрашивает высветленные волосы Лухана в лимонный, а его глаза в тусклых сумерках кажутся бархатным коричневым озером. Лухан не говорит ни слова. А Сехун всё равно чувствует необъяснимое трепетное волнение, сковавшее конечности и сладкую истому от долгожданного тепла, когда Лухан немного неуверенно обивает его талию руками и совсем по-детски утыкается лбом в грудь, безмолвно умоляя не отталкивать. Сехун чувствует, как сердце делает тревожный кульбит и начинает скакать в груди предательски очень быстро. И, наверное, надо быть совсем глухим, чтобы в этой тишине не услышать, как оно упорно старается пробить рёбра. И это, честно, почти больно, но Сехуну отчего-то приятно. - Лухан, - едва слышно шепчет он, чувствуя, как от страха перехватывает дыхание. Чужое имя на языке отдаёт знакомой, но позабытой сладостью. Тот пару секунд пересчитывает пуговки на его пальто, а Сехун понимает, что действительно скучал по этим моментам вместе. - Ммм? Лухан поднимает голову и смотрит на него теплыми глазами, спрятанными под растрепавшейся чёлкой. Капли дождя скользят по его скулам, красиво стекая в ворот куртки. А в глазах столько надежды, что становится дурно. Сехуну бы оттолкнуть, чтобы не наступить на те же грабли, а он улыбается ломано, тревожно и грустно, убирая чужую чёлку за ухо. И слова сами непроизвольно слетают с губ: - Я скучал. Сехуну кажется, что в уголках глаз Лухана от этих слов застывают слёзы. Он шмыгает носом едва слышно и носом утыкается в плечо, горячим дыханием лаская ключицу. Теплый воздух опаляет зону за ухом, прежде чем тот тоже едва слышно шепчет в ответ: - Я тоже. Капли дождя мерно разбиваются об остывший за вечер асфальт, и колкий осенний озноб забирается под кожу морозными мурашками, но Сехун боится даже пошевелиться. Он стоит, прикрыв глаза, а когда Лухан тянется ближе, то чувствует мягкие холодные ладошки, случайно коснувшиеся оголенной шеи. Чужая тяжесть кажется какой-то знакомо-приятной, а от соседних волос, спрятанных под капюшон, пахнет свежим персиком. И если хорошенько зажмуриться, то вполне реально представить, что Лухан никогда никуда не уходил. - У меня завтра съемки фильма в Харбине,- начинает Лухан, а Сехун не хочет слушать продолжение, - рейс на девять утра. - Ты поэтому такой смелый сегодня? - шутит Сехун, но его веселую интонацию съедает разочарованная боль. Потому что это подло со стороны Лухана: появиться, возродив надежду, и исчезнуть, едва ли разрешив на прощание обнять себя. Словно ветер проскочить мимо, прыгая в навсегда покидающий станцию Сехуна поезд. Это неправильно: заставлять людей ждать. Ведь ожидание – худшее из наказаний, и Сехун познал его полностью. - Ты рад? – вдруг ни с того ни с сего спрашивает Лухан. - Что? Сехун непонимающе хмурится, чуть отодвигая его от себя, чтобы заглянуть в чужие глаза. - Ты рад, что я украл тебя? – серьезно спрашивает Лухан, от волнения прикусывая щёку изнутри. И в его взгляде почему-то не читается ничего, что могло бы объяснить Сехуну эту странную дрожь в собственных пальцах. Потому что… А рад ли он? Сехун так мечтал, чтобы ему никогда не приходилось делать выбор. Потому что выбирать между чем-то настолько важным всегда невыносимо трудно. И от этого взгляда Лухана почти физически больно, потому что… … Лухан свой выбор уже сделал. Он выбрал Сехуна. А Сехун к своим двадцати двум годам так и не научился выбирать. Видимо, затянувшаяся пауза говорит Лухану сама обо всём. И он, опуская голову, разочарованно хмыкает, отчего у Сехуна щемит сердце. - Скажешь, давай оставим всё в прошлом? – спрашивает Лухан, не поднимая головы. - Знаешь, я как-то вычитал из книжки фразу, что “прошлое надо оставлять в прошлом. ”, - Лухан замолкает ненадолго, рассматривая покрой своего пальто, а потом, болезненно изогнув губу, признается. - Удивительно, но с тобой это не работает. Он поднимает ореховые глаза и улыбается грустно, но притягающе искренне. И Сехун не выдерживает, хватает Лухана за руку и, притянув ближе, грубо целует, в надежде заглушить горькую боль одиночества сладостью поцелуя. Лухан тут же податливо отвечает, неспешно водя руками по плечам и спускаясь ниже. Всё потому что время в который раз играет с ними злую шутку. И этот долбанный рейс на девять утра, заставляет Сехуна почти прорычать от отчаяния. Ледяными ладошками Лухан нагло забирается под рубашку и очерчивает короткими ноготками кубики пресса, заставляя мурашки наслаждения бегать по коже Сехуна. От всей этой давно позабытой сладости обоим кружит голову. И Сехун резко тянется к чужому пальто, зверея. Рычит и почти придавливает его тело к широкой поверхности мокрого капота, потому что мало, мало только так ощущать Лухана. - Постой, Сехун, - руки Лухана внезапно слишком крепко сжимают плечи. – Прошу тебя, пообещай мне, что когда будет нужно, ты остановишься, - строгий взгляд Лухана проходится по изрядно возбужденному Сехуну сверху вниз, - или мы прекращаем прямо сейчас. - Я обещаю, - рычит Сехун, неохотно притормаживая. И Лухан, недоверчиво прищурившись, покорно расслабляется в его руках, отдаваясь. Лухан знает, что Сехун не остановится. Сехун знает, что это знает Лухан. Сехун задирает мягкий свитер, спрятанный под пальто, и плавно скользит губами по низу молочного живота. Просто и ненавязчиво. Так, чтобы в прикосновении суметь передать все чувства. Он прикусывает собственную губу, чувствуя, как же сильно возбужден прикрывший от невыносимой пытки глаза Лухан. На его виске – пара капель пота, а из плотно сжатых губ вырывается частое, прерывистое дыхание. Как после забега. Как после каждого поцелуя Сехуна. Его явно потряхивает от нахлынувших ощущений, несмотря на то, что внешне он – само самообладание. Сехун нащупывает запястье Лухана, кончиками пальцев меряя пульс. У Лухана сердце скачет как бешеное. Впрочем, Сехун уверен, что не только у него. Но он для достоверности, будто не веря, всё же мажет губами по шее, целуя венку. У самого в теле настоящий жар, как при лихорадке, пересохшие губы и невыносимое, тягуче тяжкое возбуждение. Между ними симпатика. Такая постоянная и нуждающаяся в сбросе. Между ними ненормальное влечение и одно дыхание на двоих. - Чёрт, Лухан. Ты бы только знал, как я хочу тебя… всего… только себе… У Лухана на этих словах, кажется, заходится дыхание, и он, испустив какой-то отдаленно похожий на полустон звук, откидывает голову назад, намертво вцепляясь пальцами в волосы на затылке Сехуна, и то массирует голову, то почти вырывает клочья крашеных волос от наслаждения. Сехун притягивает его ближе и, носом уткнувшись в мягкие волосы, полной грудью вдыхает запах знакомого персика. У Лухана волосы очень шелковистые, на концах от сырости забавно вьющиеся, почти как карамельные, длинные ресницы, которые от каждого поцелуя Сехуна волнительно трепещут, скрывая под веками потемневшие от желания глаза. Лухану душно в пропитанном влагой салоне и жарко от прикосновений чужих обжигающе теплых ладоней, нагло тянущих низ свитера вверх. Лухан по натуре мерзляк и сейчас без одежды ощущает прохладу, ниточкой тянущуюся из приоткрытого окна. Та облизывает худые бока и по груди спускается ниже, рассеиваясь в чужих обжигающе горячих поцелуях. - Ты говорил, что остановишься, - притворно зло возмущается Лухан, голой пяткой небрежно тыкая Сехуна в плечо. - Ты же знал, что я вру, - пожимает плечами Сехун, перехватывая чужую лодыжку и целуя. - Гадина. Лухан фыркает, но сдержать улыбку не может, когда Сехун приближается и, останавливаясь в миллиметре от чужих губ, шепчет, губами касаясь чужих: - Та ещё. Сехун целует глубоко и несдержанно. Собственнически и без малейшей толики смущения от силы собственного напора. Целует откровенно, языком проходясь по небу, и зубами стукается о чужие зубы. В нем горит столько нетерпения, что Лухану становится банально страшно от того, что Сехун без него просто сойдёт с ума. Ведь даже этот поцелуй у них выходит настолько мокрый, что Лухан смущенно стонет, опуская голову вниз, прикрыв глаза. - Слишком пошло, - шепчет он, тыльной стороной ладони утирая уголок губы. Лухан отвык. Отвык ощущать чужую страсть на себе, отвык ощущать жажду быть обладаемым, отвык от ощущений, что любовники дарят друг другу. И сейчас слишком трудно плюнуть на выработанный за годы без Сехуна инстинкт “не позволять” и открыться сразу и полностью, отдав себя без остатка. - Вечный девственник, - ворчит Сехун, закатывая глаза. Он беспорядочно наскоро расстёгивает пару пуговиц на собственной рубашке и, разрешив ей съехать с плеча, заваливает Лухана на бежевые сидения. - Чтобы без следов, ясно? – шепчет Сехун, рукой успокоительно оглаживая чужие бёдра. – Эта крошка новая. Лухан кивает, бледными пальцами мягко оглаживая кожу салона. Он послушно чуть разводит облачённые в чёрные кожаные штаны ноги, и, перехватив Сехуна за шею, утягивает в новый поцелуй. Поцелуи Лухана отличаются от Сехуновских от слова совсем. Они неспешные, чувствительные и мягкие. Наполненные заботой больше, чем страстью, и почти невинные, с самой малой крупицей похотливого желания. Они целуются, пока губы не начинают гореть от натиска, а лёгкие - от нехватки воздуха. И лишь когда доступ к кислороду оказывается действительно затруднительным, Лухан поверхностно мажет по чужим губам языком и носом упирается в острую ключицу. Лухан не знает почему, но сейчас ему вдруг отчего-то вспоминаются те моменты, когда они по вечерам оставались с Сехуном одни. И каждый раз, когда младший предлагал подобное, Лухан не мог ему отказать. И потом, терзая чужие губы до крови, не находил себе слов в оправдание своего согласия, но лишь теснее жался к телу, будто стараясь сохранить на себе чужое тепло и запомнить прикосновения знакомых рук. Сехун и Лухан много раз до этого занимались любовью, но Лухан все равно нервничает, когда Сехун тянется рукой к молнии на штанах и ловко тянет её вниз, не отводя пристального взгляда. А Лухан давит в горле возмущенный протест, потому что… … лунный свет омывает тело, выставляя напоказ каждый мускул на рельефном теле Сехуна. Жар внизу живота Лухана с каждой секундой становится всё невыносимее. От каждого прикосновения Сехуна хочется млеть и таять. Хочется поскорее окунуться в наслаждение с головой и дойти до пика, забыться, чтобы пару счастливых секунд не думать о жестокой реальности, утонуть в чужих ошеломительных эмоциях, переваливающих через край. Хочется испытать всё блаженство за раз, и в то же время растянуть каждый момент до бесконечности. Потому что, Лухан почти уверен, пятую встречу им никто организовать не разрешит. И, честно, Лухану больше не хочется возмущаться. Он только начинает почти судорожно, подгоняемый отчаянием, выцеловывать линию чужих острых ключиц, после каждого действия ловя на себе взгляд Сехуна. Тот наклоняется ближе и, на секунду затормозив, говорит: - Мне кажется, будто сегодня мы это делаем впервые. Лухан зажмуривается, а потом в блаженстве расслабляется, откидывая голову назад. Ерзает, изнутри сгорая от томления, и стонет хрипло, до возбуждающего открыто Сехуну на ухо. Тот рычит в ответ от сумасшедшего желания, когда Лухан судорожно умоляет быть быстрее, губами припадая к коже, и делает попытку отстраниться, прежде чем сдаться по воле Лухана. Просто…, чтобы потерять голову от Лухана, Сехуну не нужно много времени. Лухан падает лицом в бежевую обивку, так дурно пахнущую новизной, и душит остальные стоны, кусая кулак. Но все равно у него иногда реакцией на особенно глубокий толчок вырывается довольное поскуливание. Стоны, вырывающиеся из Сехуна, волной удовольствия отзываются вдоль позвоночника, и по всему телу Лухана проносится табуном мурашек, пока не останавливается внизу живота. И это, на самом деле, последняя связная картинка, запечатленная у Лухана в голове. Потому что после Лухан даже при большом желании точно не может воспроизвести, как оно было дальше. Тесно, влажно, горячо,- без сомнения. Желанно, охотно, взаимно, - обязательно. Лухан просто знает, насколько же сильно Сехун обожает ощущать себя его частью, глубоко внутри него. Лухан знает, как это классно: нарушать что-то, идя вопреки правилам. И теперь Лухан знает, что без Сехуна он остаться не может. И когда они вдвоем стараются восстановить сбившееся дыхание, заботливо натягивая на друг друга одежду, чтобы не простыть, Лухана изнутри рвёт любовь, смешанная с отчаянием. Его раздражают назойливые мысли о том, что все их будущие встречи едва ли будут отличаться от этой. Наполненные томительным ожиданием и жаждой утоления любовного голода, они все как одна превратятся в бесконечный марафон не выплеснутой страсти и затаённой за пару месяцев обиды на ту или иную компрометирующую фотографию в интернете. И вся их любовь со временем выльется в жаркий секс раз в полгода и кучу истерик на почве ревности к несуществующим изменам вдали друг от друга. - Неужели мы не могли выбрать работу пообыденнее? – интересуется Лухан, ныряя в ворот свитера. - Мы бы не встретились, если бы не та работа, которую мы выбрали, - пожимает плечами Сехун, натягивая свитер на распаленное тело Лухана. Тот липнет к коже, как липнет взмокшая чёлка ко лбу, но Лухан не жалуется. Сидит, послушно выставив вперёд руки, и помогает Сехуну расправить складки около вычурного логотипа Lacoste. - Ты, наверное, сочтёшь меня ненормальным, но я по-прежнему ищу тебя на сцене глазами, - вдруг тихо признаётся Сехун, перехватывая чужие ладони. Лухан поджимает губы и, от невыносимой душевной боли прикрыв глаза, крепко жмётся к груди Сехуна, переплетая свои вечно холодные пальцы с чужими. Такими невероятно горячими. - Ты, наверное, сочтёшь меня мазохистом, но я по-прежнему люблю тебя, Сехун, - шепчет Лухан, чувствуя горячую слезу, скатившуюся по щеке. Они сидят так ещё долго, безмолвно наслаждаясь обществом друг друга. Ведь, когда по-настоящему любишь, порой не надо говорить слишком много слов. Сирена разрывает ночной воздух внезапно и мгновенно застает их врасплох. Лухан вздрагивает, вскакивая, и наспех вдевает растерянному Сехуну не те пуговицы в дырки, пока другой рукой влезает в рукав помятого пальто. Он озирается с опаской, и Сехун готов поклясться, что у Лухана на сетчатке глаза застывает животный ужас, когда он узнает номер белого BMW, спокойно крадущегося за полицейской машиной. Менеджер раскрывает дверь прежде, чем Лухану удаётся юркнуть с другой стороны пассажирского сидения. И когда полицейский, светя фонариком, заставляет Сехуна зажмуриться, он понимает, что они в западне. - Паршивец! - орёт менеджер, как нашкодившего щенка хватая обалдевшего от ужаса Лухана за шкирку. – Ну ты и дрянь, конечно, - ругается он, не подбирая выражения. Сехун оборачивается к окну, чувствуя, как ярость обжигающей смесью разносится по крови, словно ядовитая зараза, но его резко перехватывают за запястье, усаживая обратно. Джунмен смотрит на него строго и разочарованно. И на дне его мятно чайных глаз можно даже различить отголоски праведного осуждения. Он ничего не говорит. Но и хватку свою на руке не ослабляет даже тогда, когда менеджер от негодования со всей силы даёт Сехуну пощёчину. - Только не его! - вскрикивает Лухан, выворачиваясь из захвата. У Сехуна красное пятно по бледной коже расползается быстро. И Сехун понимает, что расставаться с Луханом, это, как ощущать себя после хорошей пощёчины. Он оборачивается и, видя, как на сопротивляющегося Лухана нацепляют наручники, а полицейский резко тянет его к машине, высвобождается из рукава промокшего пальто, выскакивая следом. Гнев зреет у Сехуна где-то в самом сердце. И когда он вскидывает вверх взгляд, то ему кажется, его глаза становятся красными. Потому что ему надоело, что его жизнь расписывают за него, и ему надоело, что он ни разу в жизни не принял собственного решения. - К чёрту мне сдался Ваш пиар! – рычит Сехун, вплотную подходя к менеджеру, - мне плевать на рейтинг, ясно? Мне вообще плевать на всю эту популярность. Дайте мне жить своей жизнью. У Сехуна отчаяние порывается в каждом действии. И от скребущей ребра безысходности становится трудно дышать. Щёку жжёт адски, но это мелочи, по сравнению с тем, какое унижение выжигает его изнутри. И вся его жизнь, сейчас отраженная в чужих напуганных глазах, медленно летит к чертям с фундамента, стоит Лухану безвольно поджать губы, когда его грубо заталкивают в машину с тонированными стёклами. -Твоя жизнь – это мой сценарий, парнишка, - усмехается менеджер, закуривая сигарету, - и этого актёра, - тот мимолётно кивает на Лухана, - мы из неё исключаем. - Но вы не можете! Сехун заводит руки в промокшие почти насквозь волосы и чуть не воет от отчаяния. Весь абсурд ситуации рассмешил бы его, не будь это всё взаправду. Он чувствует, что готов броситься на колени, лишь бы уцепить пару мгновений Лухана, но вместо этого он только останавливается впритык к менеджеру, стараясь в глубине его свинячьих алчных глаз найти отголосок сострадания. - Мы. Можем. Всё, - менеджер сплёвывает и, выбросив сигарету на мокрый асфальт, тушит носком лакированного туфля. А у Сехуна жизнь, полностью съехав с размоченного в дожде фундамента, в эту секунду бьётся вдребезги, потому что, оказывается, всю жизнь ему врали о том, что выбор делать надо самому, потому что всю жизнь он жил, мечтая, чтобы выбирать самому ему, однако, никогда не пришлось. И теперь, стоя на холоде в едва запахнутом пальто, Сехун думает, что его желание было самым ироничным за всю историю вселенной. Он стискивает руки в кулаки и, замахнувшись, метит менеджеру в солнечное сцепление. Его за секунду до неминуемой ошибки перехватывает полицейский, болезненно выкручивая руки. А Сехуну хочется рычать от бессилия, потому что куда ему, танцору, до грубой охраны, привыкшей к насилию. - Этого тоже в обезьянник? – прокуренным голосом интересуется полицейский у устало привалившегося к дверце кипельно белого BMW Сухо. Тот как безучастный наблюдатель отрицательно мотает головой и, кинув менеджеру короткое: “Простите, он всё ещё пьян” и “я отвезу его в отель” подходит к Сехуну, помогая подняться с колен. - Доволен? – шепчет он на ухо, подталкивая несопротивляющееся тело к машине. – Теперь не видать тебе до нового камбэка сольников. - Это же ты кипишь поднял, так? – обозленно рычит Сехун, останавливаясь и вырывая руку. Ему, если честно, все его сольники до безумия осточертели. Они в горле сидят, как и война за реп партии, ночные внеплановые тренировки с Каем и диетические завтраки из одного салатового листа. И он не понимает: действительно ли Сухо плевать на всё, кроме статуса “лучшая группа года”, или же он по жизни такой бесчувственный циник. Сухо тяжело выдыхает и, кивая на переднее сидение, комментирует: - Быстро залазь. Сехун останавливается как вкопанный и, скрестив руки на груди, повторяет: - Ты спалил? Сехун спрашивает прямо. Ведь, разумеется, скорее всего, нет. Ведь если Сухо знал, мог ли он осознанно сломать Сехуну жизнь? Зная, насколько важен для того Лухан, мог бы он так грубо их разлучить? Разумеется, нет… - Да. И у Сехуна не находится слов, чтобы продолжить. Он смотрит в эти абсолютно спокойные глаза и его глушит этот совершенно безучастный голос. Фраза “Я тебя ненавижу” растаивает уже на самом кончике языка, и Сехун просто послушно залазит в машину, истощившись своей яростью. - Вот и умочка. Сухо поправляет зеркало заднего вида и, повернув ключ зажигания, плавно давит на газ. Машина в молчании разрезает пропахшей ночной свежестью воздух.

***

- До номера провожать необязательно, - сухо бросает Сехун, проводя магнитной картой по замку. Джунмен вьётся рядом, всё время заглядывая в телефон и, кажется, фразу Сехуна специально пропускает мимо ушей, потому что… … стоит двери открыться, как тот первый проходит внутрь, снимая обувь. - Сехун, нас ждёт серьезный разговор, - начинает Сухо, пристроившись за столом. Он скрещивает руки и, не снимая куртки, начинает, дождавшись, пока Сехун с протестующим стоном сядет напротив, - это касается тебя и Лухана. - Здесь нам с тобой обсуждать нечего, - огрызается Сехун, стреляя гневным взглядом, - моя личная жизнь тебя не касается. - А тут ты не прав, - Сухо подносит горячий чай к губам и, отпив, ежится от согревающего после холода тепла. - Понимаешь, я знаю о вас ещё с момента начала становления ваших чувств. - И ты посмел… Сехун давится возмущением, но Сухо внезапно хмурится и, подняв тяжёлый взгляд, грозно бросает: - Замолчи, Сехун. Ты не представляешь, какую вину я на себе чувствую. Но я корю себя не за то, что так резко оборвал твою с Луханом любовь, а за то, что позволил на своих глазах дать этой любви возможность вырасти. Сехун поднимает недоверчивый взгляд, и, заметив чужой настрой, приготавливается слушать. - Когда я только прознал о твоей к нему симпатии, у меня в голове забил тревожный колокольчик, и я уже собирался это остановить, как, однажды проходя мимо вашей комнаты, услышал твой смех. Нет, не тот, которым ты смеялся с нами, а тот, который предназначался только Лухану. Это был смех для него. Ты никогда так не смеялся с нами, ты никогда так не смеялся после его ухода. И этот смех заставил меня замереть. Я почувствовал, что ты был… счастлив и… и не смог заставить себя вас спалить. Каждый день, что я видел вас вместе, я всё больше примечал нежных и трогательных касаний, скрытых от чужих любопытных глаз, но не скрытых от меня. Я с тревожным замиранием сердца смотрел, как шаг за шагом вы медленно, смеясь и дурачась, приближаетесь к краю обрыва. И… сидел, не в силах вас остановить, не в силах разрушить ваше счастье, потому что я представлял твой взгляд. Убитый горем, озлобленный, агрессивный и ядовито-опасный. И пускай я знал, что каждый проведённый вместе счастливый день окажется позднее твоими горькими слезами, я… не мог. Только стоял и смотрел, наблюдая за тем, как неизбежно быстро вы сгораете в любви, как всё откровеннее и беспечнее становятся ваши заигрывания, как всё интимнее игры на фансервисе, как всё заметнее для других глаз откровенные взгляды. По моей коже пробегали мурашки ужаса, когда я замечал, как медленно и томно Лухан облизывал ложку, смотря прямо на тебя. И какими голодными до ласки в тот момент становились твои по обыкновению холодные бесстрастные глаза. С каждым днём я всё сильнее боялся, что вас спалят собственные одногруппники. Ночи напролёт я лежал, прислушиваясь к звукам, всё боялся, что вам станет мало. А я знал, что станет, но не знал, когда точно. В поиске новых удовольствий, вы должны были попробовать то, чего я боялся больше всего. Я знал, что в один прекрасный день вы оба, точно озверевшие, сорвётесь с моей жёсткой цепи контроля. И вы сорвались. И притом слишком рано. Тогда, когда я совершенно не был готов. И с того момента начался мой личный ад, Сехун. Мой. Личный. Ад. Каждодневных. Хунханов. Я бегал за вами, покрывая и прикрывая ваши забывшие о долге и правилах ненасытные задницы. Изощрялся, но находил оправдания перед группой за то, что Сехун и Лухан “снова вместе так подозрительно отсутствуют” , плёл менеджеру бесконечные байки о том, почему Лухан хрипит на звукозаписи и почему это вдруг из танца Сехуна были убраны элементы, когда ему надо было ложиться на спину. Ооо, в тот момент я вас искренне ненавидел. А потом Лухан ушел, и оказалось, что то был только первый мой круг ада. С того самого моменты ты будто сорвался с цепи. И я не знал, Господи, я просто не знал, как тебе помочь. Только изредка смотрел на тебя исподтишка, надеясь, что ты не выкинешь очередного трюка, да спаивал тебя ромашковым чаем. Меня к земле придавливал огромный булыжник, висящий на шее, и я чувствовал, что не могу смотреть на тебя без скрытого в глазах извинения. Я видел, как перестали тебе нравиться твои же концерты, как ты перестал улыбаться. И мне больно, я чувствую огромную, неискупимую вину за то, что тогда не смог вас остановить, что сейчас ты сидишь в этой комнате и глотаешь слёзы, а Лухан ,скорее всего, уже целый час в своём гостиничном номере тупо пялится в окно остекляннелым взглядом, изнывая от внутренней борьбы. И только я понимаю, что этого бы не было, не позволь я вам тогда начать влюбляться. Чувствуя, как теперь слёзы медленно поступают к глазам, и как вся его показная жесткость рушится сейчас в крах перед ногами Сухо, Сехун отворачивается к окну, наблюдая за непрекращающимся ливнем. - Сехун, я ведь забочусь как о группе, так и о каждом отдельном её участнике, понимаешь? – как наставник продолжает Сухо. Твёрдо и рассудительно. Так, что Сехуна трясет от бессильной злости, непонятной обиды и ярко алого смущения, – мне искренне хочется, чтобы ты был по-настоящему счастлив, но Лухан уже не тот, кто, как бы сказать, способен обеспечить тебе долгое и продолжительное счастье. Се, давай просто пойдём от противного, ну даже если бы я не рассказал, и Лухан остался. Думаешь, когда бы он уехал, ты бы был счастлив? Или ты думаешь, что он бы остался? Хун, мир – это не дешёвый бульварный роман . Хунханов никогда не одобрят менеджеры. Хунханов уже никогда не будет, понимаешь? Сехун плотнее стискивает зубы, но упрямо молчит, не поднимая взгляда. - Мир – это огромный капиталистический рынок, где правят деньги и слава, где люди покупают ненужные им товары по совершенно выгодным ценам, где они покупают мерседес, вместо субару, потому что модно, где они ходят в клуб, вместо театра, потому что стильно. Сехун, в том мире, где мы все живём, у тебя никогда, запомни, никогда не будет права на любовь. Ты звезда для многих, но для своих начальников ты не более чем картинка. Красивая оболочка для выгодного капиталовложения, и никто больше. Просто прими тот факт, что ты, несмотря на всю твою лжеблистательность, всего лишь марионетка своих же фанатов. Сехун вскидывает на Сухо красные глаза, из которых текут редкие болезненные слёзы. И тому кажется, что парню перед ним едва ли перевалило за шестнадцать и что он всё ещё простой подросток, который не в состоянии справиться с этой сложной душащей его за горло проблемой. Сухо устало вздыхает, наклоняясь вперёд. То, как Сехуну сейчас паршиво, он испытал на своей шкуре незадолго до ухода Лухана. - Что толку было бы тешить себя, пропадая в слепом облаке счастья, если потом боль, что осталась бы после его уезда, вконец разбила бы тебя на части, - Сухо говорит, и его слова выжигаются где-то на убитой горем подкорке сознания. - Поверь мне, чем раньше Лухан уйдёт навсегда, тем будет легче, - и он, аккуратно потрепав Сехуна по плечу, слабо улыбается уголками дрогнувших губ. - От такого не становится легче. Сехун сглатывает слюну и, встав с места, не оборачиваясь, уходит в ванну, заканчивая их разговор. Сухо нагоняет его у порога и, стиснув плечо в крепкой хватке, безмолвно просит остановиться. У Сехуна в душе осколки, царапающие грудину изнутри. У Сехуна внутри отвратительное унижение, вязкой патокой растекающееся по ранам. У Сеухна внутри безысходность и немое, бессильное отчаяние. А у Сухо слишком прямые слова, режущие по больному, и несгибаемый характер, выработанный за годы. И продолжение их разговора будет совсем не вовремя и некстати. - Поверь, Сехун, легче тебе станет. - С чего такая уверенность?- недоверчиво передёргивает плечами Сехун, сбрасывая руку, и во всей его позе читается прежняя холодная отстраненность. А в глазах, когда он оборачивается, - уже знакомые - лёд и отрешенность. И только ещё невысохшие дорожки от слёз выдают то, что пару минут назад тот умирал от внутренней боли. - Ты просто ещё недостаточно взрослый, Сехун, чтобы понять, что всё в этой жизни проходит. - И любовь? – с болезненной насмешкой бросает Сехун. Сухо пару секунд молчит, рассматривая свои пальцы. - А любовь возглавляет этот список, - он отворачивается, смотря на часы. – Мне пора идти. Спокойной ночи, Сехун. Завтра у тебя свободный день. Сухо выходит, оставив ещё горячую чашку на столе. А Сехуну кажется, что с этого момента у него в душе поселяется вечная зима. Он на негнущихся ногах заваливается на кровать, сняв только пальто и, взглядом уставившись на браслет, забытый Луханом, шепчет: - Если ты так считаешь, ты просто никого никогда по-настоящему не любил, Мён.

***

Сехун просыпается один от телефонного звонка. На часах восемь пятнадцать. Номер неопределён. - Алло? – бормочет он сонным голосом в трубку. - Привет. Прости, не удержался. Мне просто вдруг до невозможного напоследок захотелось услышать твой голос, он у тебя с хрипотцой, когда ты только просыпаешься. Молчание. Сехун слышит, как где-то на заднем фоне болтают люди и взлетают самолёты. И мысль о том, что Лухан … серьезно … действительно … безвозвратно улетает через какие-то жалкие сорок пять минут, резко бьёт Сехуну в голову, оглушая. Навсегда… Сехун подходит к окну, не отнимая трубки от уха и, проведя подушечками пальцев по гладкой поверхности, содрогается от холода, сильнее кутаясь в неплотную футболку. Ему не хочется говорить, хоть слова и режут глотку на части. Что толку молить или клясться в вечной любви. Лухан слышал эти слова по сто раз на дню, если приходилось, и давно к ним привык. А сейчас он всё равно улетает. От Сехуна… Безвозвратно… Навсегда… Воспоминания о вчерашнем дне рождаются в голове против воли при виде забытого платинового браслета. Его запах, исходящий с кашемирового пальто Сехуна, даже сейчас чувствуется невообразимо ярко, кружа голову, а мрачное утро подозрительно похоже на вчерашний мрачный вечер. На вчерашние слова Сухо. И нет, Сехуну легче не стало. Тугой ком сворачивается где-то в горле и, обрываясь, тяжестью давит на грудь, мешая безболезненно дышать. В голове, как на повторе, мелькает мысль о том, что он, видимо, недостоин простого человеческого счастья, ведь больше, чем здорового улыбающегося Лухана рядом - ему ничего от жизни не надобно. Даже сцены, популярности и славы. Ничего, кроме Лухана. А у него есть всё, кроме него. - Ты знаешь, а ведь на улице всё ещё дождь, - все не может уняться Лухан. Сехун зарывается пальцами в растрепанные волосы и смеётся от смеси безысходности и какого-то до абсурда очевидного чувства, возродившегося в его груди. Он стирает слёзы, выступившие из глаз ребром ладони, и честно уверят себя, что они из-за смеха. Но вот истерический смех стихает, а слёзы всё текут, пока Сехун неотрывно смотрит в окно. Перед заплаканными глазами серый противный дождь начинает превращаться в какой-то нескончаемый ливень. И Сехун, прислоняясь горячим лбом к промерзшему стеклу, понимает, что так паршиво он не чувствовал себя ещё никогда. На шумовом фоне со стороны Лухана неестественно громко для их молчания раздаётся объявление на посадку. Этот злосчастный номер рейса сидит у Сехуна в голове большими чертовски противнями цифрами. Лухан, занервничав на том конце провода, явно сейчас в своей любимой манере закусывает губу, мило хмуря брови. Он делает так всегда, когда сомневается. И в этот раз, видимо, сделать окончательный выбор всё же придется Сехуну. - Ты знаешь, - повторяет Сехун, рассматривая забытый браслет. И ему вдруг кажется, что выбирать на самом деле очень-очень легко. Лухан на том конце провода вздрагивает. А Сехун свой собственный голос больше не узнает. - А ведь я, кажется, больше не могу жить без тебя…