Камни на рассвете

Отпустить себя и сохранить контроль одновременно сложно. Вот что говорит мне учитель, когда я балансирую на тонком канате, раскинув руки в стороны. Нужно быть предельно осторожным, чтобы позволить своему телу, зависшему в невесомости и преисполненному благоговейного чувства свободы, двигаться, как оно того хочет, но в то же время не забывать, что лишь шершавая вязь каната, впившаяся в стопы, отличает живого шута от мертвого. — Осторожно, медленнее, — я оступаюсь и взмахиваю руками в тот же миг, как мне повторяют это. Канат раскачивается, и мне кажется, что я нахожусь на корабле в шторм, переживая ужасную качку. Взгляд вниз — и это уже не бриг, а бушующие волны под скалами, приковывающие к себе взгляд и держащие тело в напряжении тисков. Учитель кричит, уже раздраженно: — Не смотри вниз! Ты все делаешь не так! Я закрываю глаза и откидываю голову, ловя прохладный ветерок своим взмокшим лбом. Глупое сердце гулко стучит в груди, но чего ему бояться? Белому Пророку неведом страх, он принимает любую нить судьбы и следует ей с благодарностью и смирением. Я делаю глубокий вдох и выдыхаю, подтягивая стопу к себе и утяжеляя свое тело. Этот крохотный шаг, словно прыжок в колодец — так низко провисает канат и гулко ухает в желудке. Я опускаю руки вдоль тела, лишая себя невидимой опоры. Я не контролирую ничего. Точка, застывшая во времени, пылинка во вселенной. Подует ветер — и унесет меня с собой, озарит меня солнце — и я нагреюсь под его лучами. До меня неясно доносятся крики, но я лишь улыбаюсь, чувствуя, как подкатывает пузырящееся, словно сидр, предвкушение, как радостно звенят в ушах колокольчики, обещая что-то волнующее и хорошее… Я вижу замок, окруженный садами, конюшнями, сторожевыми вышками и маленькими селениями. Я огибаю его взглядом, лаская нагретые солнцем камни, пролетаю низко-низко, раскинув руки, ощущая распростертое подо мной пространство каждой клеточкой тела. Маленькие люди снуют туда-сюда, вливаясь в тонкий ручей жизни, который влажно шумит, разветвляясь по давно проложенным каналам. Я снова взмываю ввысь, и у меня перехватывает дыхание от красоты сотворенного и движущегося подо мной мира красок. Бархатно-голубой окутывает в мягкое одеяло, сочный зеленый щекочет ноздри свежестью и наполняет рот слюной; багряный отправляет комочек жара по моему пищеводу и, осветляясь до нежно-розового, заставляет меня испытывать неведомую доселе негу. Птицы несут меня на своих крыльях. Я расту вместе с проклюнувшимся ростком из мерзлой земли. Я падаю каплей из туч и несусь вниз, чтобы разбиться на тысячу маленьких осколков. Отчаянный крик новорожденного стоит у меня в ушах, и горечь одиночества умирающего комком застывает у меня в горле. Я чувствую вкус победы на своем языке, когда теплая кровь течет у меня из пасти, полной свежего мяса. И рычу от ярости, громом и молниями обрушиваясь на застывший в напряжении мир. Палитра ощущений и эмоций наполняет меня, как вода пустой бокал, и я ощущаю себя цельным и живым, принадлежащим этому миру — такое редкое и счастливое для меня чувство. И когда моя чаша переполняется, я не могу сдержать счастливый смех. — Шут! Я открываю глаза в тот момент, когда делаю последний кувырок в воздухе и приземляюсь на канат, изящно и плавно, как кошка. Нагретый канат пружинит под моими стопами и вскоре успокаивается. Я легко пробегаю от середины к краю, почти не беспокоя его, и спрыгиваю. Твердая земля выбивает из меня равновесие, и я на мгновение застываю, ожидая, когда пройдет внезапное головокружение. Учитель недовольно поджимает губы. Я нахально улыбаюсь. — Ты думал о посторонних вещах, шут. Тебе придется балансировать снова и снова, пока не научишься делать это, как следует. Ты должен научиться контролю и терпению. — Мне это уже не нужно, — обуваю мягкие тапочки и поправляю выбившиеся из хвоста волосы. — Я еду в Баккип. И, даже не обернувшись, бегу навстречу своей судьбе, не в силах скрыть счастливой улыбки.