Камни на рассвете

Скидываю с себя липкий душный сон и колючее одеяло, которое не греет ни капли. Все тело болит, и я устало вздыхаю, смиряясь с тем, что отдохнуть не удастся. До рассвета еще далеко, но в палатке горит маленький костер, и Кеттл громко гремит чайником. — Ты проснулся, — кидает она мне несколько обвиняюще, затем возвращается к посуде. Я скашиваю глаза на широкую спину Кетриккен, забившуюся в угол шатра. Старлинг недалеко от нее спит всегда на спине, вытянув руки, словно даже во сне хочет обнять весь мир. Когда-то и я так спал. Кажется, это было в другой жизни. Мой взгляд падает на пустое гнездо из одеял, и прозорливая старуха замечает и это. — Он на охоте с Ночным волком, — не дожидается вопроса Кеттл и идет наружу, чтобы набрать свежего снега для чая. Невидимые обручи, стискивающие мою грудь, немного ослабевают, и я осторожно выдыхаю. Охота — это хорошо. Это движение, это жизнь. Последнее время только с Ночным Волком Фитц похож на себя самого. В остальное время он похож на перекованного, двигается вяло и заторможенно, и если Кеттл удается занять его игрой, то он угрюмо пялится на черные и белые камушки. Мне кажется, что я и сам сойду за перекованного, хоть и мало знаю об этом. Фитц говорит, что совсем не чувствует в них жизни, они, как яйцо, из которого кто-то выпил начинку. Пустое и никчемное. Наша группа бредет сквозь метель по зачарованной Скиллом дороге уже целую вечность, и это путешествие сильно изматывает. Интересно, как далеко зашел Верити, прежде чем силы покинули его, но это не то, что я осмелюсь произнести вслух, особенно при Кетриккен. Фитц, думаю, допускает такую мысль, но упрямо держится заданного курса, как военный корабль. Старлинг уже несколько недель как окончательно разуверилась в нашей затее. Возможно, она напишет песню о том, как четверо путешественников и волк замерзли на севере и превратились в гигантские глыбы, совсем как те, что мы недавно проходили. Песня будет особенно грустной, потому что не останется того, кто мог бы ее спеть. Отгоняя от себя угрюмые мысли, я пересаживаюсь на место Фитца, прихватив с собой арфу. Его запах и запах Ночного Волка тут же окутывают меня. По древесным ноткам, исходившим от одеял, я заключаю, что Фитц снова принимал эльфовую кору этой ночью, а значит, когда он вернется, то будет мрачнее тучи. Я перебираю струны и думаю о том, сколько свечей у нас осталось. Их можно вылить из воска, который Кеттл взяла с собой. Женщина Фитца, Молли, была свечницей… нет, не думать об этом. Пальцы нащупывают шероховатости и подтачивают их ножом, а мысли блуждают, как у пьяного. Я подсчитываю количество ступенек в замке и садах Бакка, вспоминаю любимые украшения короля Шрюда, прикидываю, какие материалы понадобятся мне для новой куклы. Эти мелочи, отголоски привычной жизни успокаивают меня в той же мере, что и ранят. Но это едва ли не единственное, что не дает мне кануть в пучину отчаянья, здесь, на ледяной дороге в никуда. Кеттл ставит передо мной потемневший от копоти чайник, и я делаю глоток из исходившей паром кружки. Но тепла не чувствую.       

ШФ ШФ ШФ

Буря усиливается, так что нам приходится делать незапланированные остановки, укрываясь за широкими деревьями от ледяных порывов ветра. Кетриккен расстраивает такое потраченное попусту время, но возразить она не может: Фитц, Кеттл и я едва передвигаем ноги, погрязнув в сугробах. Укрывшись от ветра под полотном палатки, мы почти не разговариваем и разбредаемся по привычным местам. Кеттрикен сердито тычет иголкой, чиня прохудившуюся одежду, а Старлинг сверлит нас с Фитцем глазами, словно то, что мы оказались в Элем забытом месте, — исключительно наша вина. Ночью Ночной Волк, очевидно, замечает, насколько окоченели мои ноги и накрывает их своей теплой тяжестью. Я сворачиваюсь комочком и пытаюсь теснее прижаться к его меху. Мне хорошо, и не только от того, что чувствую, наконец, разморившее меня тепло. Волк живой, его грудная клетка мерно вздымается, и мне нравится проводить по нему рукой, наблюдая, как белые пальцы прореживают гладкую черную шерсть. Я даже проваливаюсь в дрему, наполненную жестокими руками и ногами солдат Регала и моими собственными криками, но это лучше, чем ничего. Затем мы переживаем оползень и теряем несколько джеппов, но это несчастье как будто стряхивает с нас горестную пыль. Уходит и снег. Кетриккен и Старлинг иногда отлучаются, чтобы искупаться в оттаявшей реке. Мне же достаточно умываний. Я не могу без содрогания подумать о том, чтобы добровольно залезть в ледяную воду. Мне это и не нужно: врожденное отсутствие собственного запаха избавляет меня от заботы следить за тем, насколько сильно разит от моих стоп или подмышек. В первую ночь после оползня, когда женщины, тщательно расчесав друг другу волосы и переодевшись в чистое, ложатся спать, кое-что меняется. Фитц почти бесшумно ложится за моей спиной и кладет свою теплую руку мне на живот. Старлинг с подозрением следит за его передвижениями из своего угла. — Ночной Волк говорит, тебе холодно, — поясняет он и обнимает меня крепче. Я закрываю глаза, стараясь подавить внутреннюю дрожь. — Что ты будешь делать, шут, когда все закончится? — Фитц не может заснуть и задает свои бессмысленные вопросы. — А что ты будешь делать, когда все только начнется? — отвечаю я в своей излюбленной манере. — О чем ты? — Ты же не думаешь, что наше путешествие — это то, что положит конец всем бедам? — Мы найдем Верити, элдерлингов, — немного неуверенно начинает он и продолжает: — мы отгоним пиратов красных кораблей от своих земель, отомстим Регалу, восстановим порядок, и Баккип будет таким, каким мы его знали за короля Шрюда. — Ты действительно в это веришь? — я даже поворачиваюсь, чтобы взглянуть ему в лицо. Фитц смотрит на меня с каким-то вызовом во взгляде. Я вздыхаю: — А теперь представь, что возвращаться некуда. Баккипа, такого, каким мы его знаем, уже нет, он выгорел дотла в сражениях. Его обитателей перековали, и даже если они и знают, где их дом, делать там нечего: на полях ничего не растет и не пасется. Улицы пустынны и многолюдны одновременно, потому что некому копать могилы. — Ты это несерьезно. — Ты прав. Незачем так далеко заглядывать. Может так оказаться, что элдерлинги — это всего лишь детская сказка, и выходит, весь этот путь мы проделали зря. Нам придется повернуть обратно в Горное Королевство и прятаться там всю оставшуюся жизнь, потому что границы Шести Герцогств теперь тщательно охраняются солдатами Регала, а за наши головы любой будет рад получить награду. — Перестань, — Фитц беспокойно ерзает, ему не нравится, куда повернул разговор. — Все будет хорошо, — твердо заявляет он, и желания поверить в собственные слова в его голосе явно больше, чем самой уверенности. Я делаю паузу, наслаждаясь звучанием этих слов из его уст. Хо-ро-шо. Так он говорит. И звучит это так же. Затем я зловредно продолжаю: — И даже если нам удастся вернуться домой живыми и невредимыми, какая жизнь нас там ожидает? Ты так уверен, что твоя Молли простит тебя и пустит под свою крышу вместе с волком? Конечно же, ты не сможешь утаить от нее желание королевы Кетриккен воспитывать ее дочь, как свою собственную. Интересно, что на это скажет Баррич. Его мне жаль больше всех: при любом раскладе у него вновь отберут самое дорогое. Раздается рык. Я и не заметил, чтобы Ночной Волк был поблизости, но так и есть — его нет в палатке, а слышу я рычание человеческое. Фитц приподнимается и зависает надо мной на вытянутой руке, немного оскалив зубы, так, что видно верхние резцы. В этот миг из него льется первобытная, звериная злость, зрачки расширены, и смотрит он на меня подавляюще пристально, пригвоздив к месту. Мое тело послушно замирает, словно кролик в кустах перед охотником. Я поспешно и жадно окидываю его взглядом, стараясь заприметить все детали. Этот Фитц мне не знаком. В те краткие минуты раздора, что вспыхивают между нами, он просто разворачивается и уходит, предпочитая предаться обиде, но никогда не позволяет гневу излиться на меня. То ли из-за опасения, что я рассыплюсь, как хрусталь, то ли потому, что считает меня более слабым, и потому ударить меня было бы недостойно, его выпады в мою сторону всегда ограничиваются колкими словами. Но сейчас все по-другому. Он крепко держит меня второй рукой за ворот потрепанной рубахи, притискивая к земле, словно вожак стаи, следящий за малейшим признаком неповиновения — если я приподниму голову или прямо взгляну ему в глаза, этой дерзости хватит, чтобы толкнуть его к действию. Я не смею пошевелиться. Я не смею глубоко вздохнуть. Теперь я понимаю, какой ужас он вселяет своим противникам на поле боя и даже понимаю, почему те люди, которые знают его довольно хорошо, отворачиваются в страхе, едва слышат о его связи со звериной магией, Уитом. В моих широко раскрытых глазах — испуг, но в то же время я не делаю пока ничего, чтобы успокоить Фитца, как-то оправдаться. Я напряженно чего-то жду, сам не зная, чего… Но я знаю, что сейчас может все измениться. Есть тысячи возможностей, путей и вероятностей событий, и когда некоторые из них пересекаются, рождается воистину новая реальность. Сейчас мы как раз в таком перекрестке, и я очень взволнован, потому что эта новая реальность манит и страшит одновременно. Это как вхождение в воду: вы не знаете, какой покажется вода — теплой и приятной или же ледяной, пока не войдете в нее. В моем случае разница состоит в том, что я не имею возможности определить это, сунув пальцы в водную гладь. Я могу лишь прыгнуть и кинуться в самую глубину. Или остаться на суше. Мгновение или два все застывает в невесомости, вне пространства и времени. Но вот Фитц моргает, и в его глаза возвращается прежняя человечность. Его челюсти по-прежнему сводит от гнева, но звериный оскал исчезает, и я понимаю, что мы минули перекресток. В таких случаях говорят, что момент утерян, но я до сих пор не уверен, что испытываю по этому поводу, — радость или сожаление. Фитц меняет реальность так часто, что я зарекаюсь предугадывать, к чему это приведет. На самом деле это не имеет значения. Он может привнести в этот мир столько горя и черноты, насколько только способен, и я все равно буду рад быть рядом. Потому что только Изменяющий делает Пророка тем, кто он есть. Я мог бы объяснить ему это, но не делаю этого. Он все равно не поймет меня так, как мне бы этого хотелось. Никто в мире не разделит со мной это сильное, непонятное чувство радости жизни. Фитц, явно не уверенный в том, что он собирался сделать секунду назад, медленно убирает руку, но я вцепляюсь в него прежде, чем он окончательно отодвигается. — Прости меня, прости… — язык не слушается, мне холодно и одиноко, и я не могу даже подумать о том, чтобы провести вот так еще одну чертову ночь. — Я… не ведаю, что говорю. Без короля в голове, — я сглатываю горечь. Есть в этом какая-то доля иронии: Шрюд никогда не следил за тем, чтобы я не болтал лишнего, хотя его Скилл позволял это. — Я пил чай из эльфовой коры, и будущее кажется мне сейчас совсем беспросветным. Фитц пытливо смотрит на меня, словно пытается поймать на лжи, но я никогда не даю ему такого повода. Я говорю много и обо всем, жонглируя словами и смыслами, и меня веселит то, как люди пытаются вычленить из моей болтовни суть, словно отделяя зерна от плевел. Зачем лгать, если можно подать правду так, что только достойные распознают ее? Но сейчас я не в настроении ругаться или подбрасывать дровишек в костер. Фитц медленно кивает. Я беру его одеревеневшую руку и кладу ее себе обратно на живот, вынуждая вновь улечься. Он какое-то время сопит, напряженно что-то обдумывая, но когда в палатку возвращается облизывающийся Ночной Волк, то успокаивается и вскоре засыпает. Я рад, что не рассказал ему об еще одном варианте: о том, где Фитца уже не будет заботить ни Молли, ни его дочь, ни Верити, ни Баккип, ничего на свете. Мне страшно произносить такое вслух.       

ШФ ШФ ШФ

— Знаешь, что мне сказала Старлинг? — как-то говорит мне Фитц между обсуждением прошлой охоты и размышлениями о предстоящих препятствиях на дороге. Он вкладывает в свои слова столько беззаботности, что я заинтересованно поворачиваю голову. Ночной Волк, прогуливающийся возле нас, приподнимает уши, словно отзеркаливая мой жест. — Что ты на самом деле женщина! — восклицает он и посмеивается, понукая меня так же посмеяться над этой глупостью. — Нет, ну с чего она взяла, что это правда? Я щурюсь на солнце, задрав голову к небу. День ясный и безветренный, и я впервые оставляю свое колючее одеяло на джеппе, путешествуя в своей обычной одежде. Мне нравится, что ничто не сковывает мои движения, можно помахать руками, как ветряная мельница, сделать колесо и сальто назад. Я тут же все это проделываю и напоследок с наслаждением вытягиваюсь в струнку. — Как думаешь, почему она так сказала? — не оставляет темы Фитц. — Я не знаю, — просто отвечаю я и наклоняюсь, чтобы набрать гладких камушков в карманы. Судя по карте, мы сейчас недалеко от озера, и я не отказался бы «сделать уток и селезней». Можно попросить Кеттл одолжить свои, но что-то мне подсказывает, что она будет против. — Шут, скажи ей, что это не так, — Фитц уже не смеется, и мое молчание его беспокоит. — Скажи, что ты на самом деле мужчина. Благодаря гибкости мне не стоит усилий взглянуть на него сквозь свои расставленные ноги, не разгибаясь. Нахмуренные брови, большие пальцы рук заткнуты за пояс брюк. Фитц скользит взглядом по моей странной позе и, наконец, натыкается на ответный взгляд. Его лицо тут же меняет выражение с насупленного на какое-то обалдевшее, затем на раздраженное. — Шут! — о, какой знакомый тон. — Что? — я просовываю руку между ног и дотягиваюсь до лежащего вблизи камушка. Мое тело выворачивается, как тесто в руках у кухарки, и я принимаю очень неестественную для большинства людей позу: носки стоп смотрят в одну сторону, а лицо обращено в другую. Если вытянуться еще немного, я бы смог даже поцеловать себя в зад, но Фитца вряд ли это развеселит. — Ты дурак, — качает головой Фитц и подталкивает носком сапога камушек. Я беру его и согласно улыбаюсь. Затем быстро выворачиваюсь назад и потираю спину. Хорошая зарядка для мышц. — Почему ты не скажешь ей это сам? — спрашиваю я, когда мы снова идем бок о бок. Другой человек уже бы позабыл, что поднял эту тему, но Фитц с готовностью отвечает, словно только и ждал моих слов: — Потому что она мне не поверит. Я считаю тебя мужчиной и… что бы я ни говорил, она будет действовать мне наперекор. Мои брови вопросительно взлетают вверх. — Почему она станет так делать? — Потому что… — Фитц на мгновение смотрит в сторону, как будто ему неприятно говорить или он не может подобрать слова. — Кетриккен говорит, что она влюблена в меня. И Старлинг думает, что ты тоже в меня влюблен. Поэтому она всеми силами пытается уличить тебя во лжи, чтобы расстроить нашу дружбу. Я вытягиваю губы и гулко присвистываю, как от удивления. Тело Ночного Волка от этого звука само встает в стойку, а уши стоят торчком. — Зачем ей вообще что-либо доказывать? — Кетриккен считает, что этот любовный треугольник сеет вражду в нашей группе, — спокойно поясняет Фитц. Очевидно, он придерживается того же мнения. — А наши силы и без того подточены страхами и несбывшимися надеждами. Старлинг лишь усугубляет мрачное настроение, что висит над нами, едва мы ступили на дорогу. Поэтому важно, чтобы она не видела того, чего на самом деле нет. — И ты не сможешь убедить ее? — я поворачиваюсь к нему, изумленный. — Моих слов будет недостаточно… — неуверенно отвечает Фитц и заводит руки за спину, опуская взгляд. Точь-в-точь тот Фитц, что стоит перед Чейдом, когда объясняет, почему не может выполнить то или иное поручение. Редкое явление. Фитцу Чивэллу удается почти все. Единственное, что его может остановить, так это его собственное нежелание, осознанное оно или нет. Уголок моего рта сам по себе ползет вверх. — Сдается мне, Фитци-Фитц, ты и сам не уверен в том, что так страстно желаешь доказать. Ну как тут удержаться? Глаза Фитца, тёмные и глубокие, становятся размером с блюдце. Я делаю широкий шаг к нему, который не оставил бы между нами пространства, если бы он не попятился. — Посмотри на меня, Фитц Чивэл, как ты смотрел на новорожденных жеребят в конюшнях Баккипа, и скажи: женщина я или мужчина? Его взгляд против воли скользит по моему телу в то время, как лицо предательски заливается краской. И мне в этот миг становится так хорошо, словно все птицы разом запели, а на деревьях распустились почки и бутоны. Словно весна пришла среди зимы. Я не выдерживаю и смеюсь, и Фитц поворачивается ко мне спиной и уходит. Волк смотрит на мое трясущееся от смеха тело, и на его морде почти такое же смущение, что и секунду назад было у Фитца. Неудивительно, они ведь делят свои чувства и мысли на двоих. Я смеюсь до боли в животе, затем смаргиваю выступившие на глазах слезы и присаживаюсь рядом с волком. Он довольно прикрывает глаза, когда я чешу его за ухом. — Я люблю тебя, Ночной Волк, — говорю я ему, продолжая улыбаться. — Я так тебя люблю! — Я мог бы даже спеть ему отличную балладу из двадцати куплетов, прославляющих каждый пальчик возлюбленной, если б не знал, что высокие ноты действуют ему на нервы. У волков, к сожалению или к счастью, все проще. Он сам подается мне навстречу, чтобы потереться об меня холодным носом.       

ШФ ШФ ШФ

Озеро оказывается прозрачнее слезы, и никто из нашей группы не упускает момента смыть пот и дорожную пыль, отходя на достаточное расстояние, чтобы обеспечить каждому интимное пространство. Я наслаждаюсь тишиной, наблюдая за тем, как плоские камушки прыгают по водной глади. Но вскоре мое уединение нарушают — Старлинг приседает на корточки рядом со мной и бесцеремонно плюхает свое нижнее белье в озеро. — Не каламуть воду, — приказывает она и начинает усердно полоскать свой кусок полупрозрачной ткани. Раздражением и досадой от нее несет сильнее, чем несвежей одеждой. — Тебе бы тоже не мешало искупаться, — замечает она, не отрываясь от своего занятия. Я улыбаюсь. — Разве? — Мы уже месяц в пути. Конечно, если ты хочешь, чтобы в твоих штанах завелась плесень, то можешь оставить все, как есть. Но имей уважение к своим спутникам. Мы не обязаны нюхать вонь друг друга всю дорогу. — Разве я воняю? — моя улыбка становится еще шире, и Старлинг начинает вскипать. — Не прикидывайся дурочкой, я отлично знаю, что ты пытаешься скрыть, — она смахивает мокрым рукавом прилипшую ко лбу прядь. — Только вот тебе не удастся водить всех за нос бесконечно, — в ее голос прокрадывается нотка самодовольства, и я вскидываю брови. — У тебя скоро регулы, — она стряхивает свое белье и вытягивает его перед собой, так что и мне можно оценить ее старания. Обычные трусы средней длины, удобные в носке, но маленькие кружева у краев все же придают белью некой кокетливости. Старлинг тщательно осматривает белье на предмет пятен или дырок, между тем продолжая: — У тебя резко меняется настроение, и я видела, как несколько дней назад ты плакала, уткнувшись в грудь Фитца. Для Баккских барышень это обычное явление перед тем, как слечь с лунным недомоганием. — То есть, ты хочешь поймать меня на горячем, или, точнее сказать, на мокром, и предоставить доказательства Фитцу? — я мну свои плоские груди, как если бы был кормилицей и демонстрировал достоинства, и хлопаю ресницами. Для завершения образа Баккской девицы не хватает юбок, и, к сожалению, мои растянутые за швы бриджи никак не могут сойти за юбку. Реверанс получается на двоечку с плюсом. — Можешь кривляться, сколько угодно. Но тебе придется ответить перед королевой Кетриккен за свою ложь! И Фитц уже не будет столь беспечен в вашей, мужской, как он думает, дружбе. — Ему нет дела до того, какого рода между нами дружба. Старлинг выпрямляется и закидывает белье себе за плечо. — Ну так, а мне есть! В отличии от тебя, я предпочитаю честную и открытую борьбу. Мне не нужно прикидываться другим человеком, чтобы завоевать чье-то доверие. — Верно, — не спорю я. — Всем известно, как ты верна королеве Кетриккен. Похвальная преданность. Вот только Фитцу не очень-то понравилось то, что ты рассказала королеве о его ребенке, женщина ты или мужчина. Думаю, корень ваших разногласий кроется в этом, а не у меня в штанах. Я вновь наглядно демонстрирую бриджи, и тут же получаю ощутимый тычок в грудь. Старлинг отпихивает меня с дороги и несется сквозь деревья в расстроенных чувствах. Медленно бреду за ней, потирая грудь, и усмехаюсь. Старлинг Певчий Скворец забавляет меня. В каком-то смысле она так же безумна, как и все мы. Бросить свою привычную жизнь, чтобы податься в опасный путь за химеричной мечтой написать великую песню, которая покроет ее славой… Мечта, достойная Видящих, грезящих о спасении, об элдерлингах. Нас объединяют еще и чувства к Фитцу, но ее симпатия к нему так переменчива и шатка, что в любой момент может рассеяться, дай ей Фитц достаточную причину для ненависти. А ее отчаянные попытки привлечь к себе внимание кажутся мне просто смехотворными. Я шут, но в этой истории глупец отнюдь не я. Когда верхушка шатра проступает сквозь деревья, я, ведомый порывом, поворачиваю в другую сторону. До меня то и дело доносится щебет птиц и шорох маленьких зверьков. Охота Ночного Волка должна быть удачной. Прохаживаясь по берегу с западной стороны, я нос к носу встречаюсь с Фитцем. — Шут? — Фитц стоит во влажной рубашке и штанах, одежда прилипла к телу. Очевидно, он не стал ее сушить и просто натянул на себя, и теперь подрагивает от холодного ветра. — Ты решил искупаться? — он слабо улыбается, прекрасно зная, что я бы не сунулся в воду. — Ты выглядишь задумчивым. — Я пытаюсь поймать его взгляд. — Что случилось? Но Фитц лишь отмахивается. Какое-то мгновение он смотрит на поваленное и покрытое мхом дерево, наморщив лоб, и признается: — Старлинг пришла ко мне… Она не оставляет попыток примириться. И попыток опорочить тебя. Я уже устал это слушать. В его голосе действительно слышны усталость и бессилие, и что-то сжимается у меня в груди. — Ночной Волк поблизости? Фитц задумывается на секунду, прикрыв глаза, и указывает на другой берег озера. — Мы распугали всю живность, и дичь покрупнее ушла туда. Он оставил меня, так как тоже не находит в купании ничего привлекательного. — Отлично, — я не теряю времени даром и берусь развязывать тесемки на штанах. — Что ты делаешь? — в голосе Фитца еще нет паники, но звучит он надломленно. Как у здравого человека, осознавшего, что он окружен умалишенными, и это его единственная компания на грядущие годы. — Проясняю некоторую неясность, — бриджи падают на землю и ложатся ворохом у лодыжек. Фитцу они сейчас кажутся клубком шипящих змей. — Дело в том, что Старлинг тоже ко мне подходила. Она хочет обозвать меня лжецом в день, когда у меня пойдут месячные. Мне неприятно, что кто-то будет подглядывать за мной и трогать мое белье, поэтому я хочу прояснить все сейчас. — Не нужно, шут, — кидается ко мне Фитц, когда я запускаю пальцы под теплую ткань нижнего белья. Фитц Чивэл замирает в двух шагах от меня. — Мне это неважно. Ты не должен… — его глаза блуждают, мысли путаются. — Мне так неловко, — выдавливает он наконец. — Ты не должен никому ничего доказывать, я вообще не должен был говорить тебе ничего подобного. Я делаю глубокий вздох. — Должен. О, Фитц, я думаю, ты-то должен знать. Мне неприятно, что ты сомневаешься. Старлинг может пялиться на меня сколько угодно, но я не хочу, чтобы в твоих глазах я был непонятно кем. Я ослабляю завязки и стягиваю белье вниз. Оно падает у моих ног, и тёмные глаза Фитца замирают внизу, там, где я чувствую неприятную прохладу. Его лицо краснеет от смущения, я практически чувствую, как ему стыдно передо мной, но он смотрит. И от его пристального взгляда что-то возгорается внутри меня, меня захватывает волнение, а сердце стучит гулко-гулко, подкатываясь к самому горлу. Я переставляю покрывшиеся мурашками ноги, прекрасно зная, что от этого движения становлюсь еще более открытым, демонстрируя всего себя этому тёмному взгляду. Никогда еще я не был столь беззащитен перед кем-то. Я знаю, что люди воспринимают свою наготу иначе. Они прикрывают срамные места одеждой, когда им это удобно — потому что так принято, и без стеснения откидывают ее, ощутив дискомфорт. Мужчины моются в банях и справляют нужду вместе, женщины помогают друг другу, когда приходит час рожать. При определенных обстоятельствах нагота не пугает и не кажется бесстыдной, наоборот, она уместна. Для меня соблюдение приличий в одежде распространяется куда дальше моральных рамок. Без одежды я чувствую себя слепым и уязвимым, и в те краткие минуты, когда мне приходится переодеваться, я стараюсь сделать это как можно быстрее. Я слежу за тем, чтобы камзол и рукава плотно прилегали к телу, воротник закрывал как можно большую часть шеи, и, конечно, никаких модных вырезов. Мне кажется, что каждый раз, когда чей-то взгляд касается моей бледной кожи, он лишает меня пророческой силы. Он проникает в меня своей мерзкой бесцеремонностью и крадет ее, а я чувствую себя рыбой, запутавшейся в сетях, ослабевающей с каждой минутой. Мне нелегко раздеваться перед кем бы то ни было, и Фитц не становится исключением. Но с ним все иначе. Его тяжелый взгляд обжигает, как первый глоток терпкого вина, заставляя все тело дрожать от волнения и исходить непонятной, выматывающей истомой. Мне хочется прикрыться, но в то же время мне нравится эта близость, возникшая между нами по моей глупости. Мы словно встретились вновь, он — маленький любопытный мальчик, вертящийся на площадке замка, и я, шут, яркий и загадочный, со смехом выкрикивающий невразумительные околесицы. Мы интересны друг другу, мы не знаем друг о друге почти ничего, но искра, вспыхнувшая между нами, свяжет нас крепче любых пут и наполнит общими чувствами и воспоминаниями, полными энергии и жизни. И я хочу, чтобы он смотрел и дальше, чтобы это мгновение не кончалось как можно дольше, но когда он подымает на меня глаза с расширенными зрачками и смотрит уже в лицо, меня прошибает и трясет от возбуждения. Он видел, он знает, и он смотрит на меня, давая мне понять, что принимает, принимает то, кем я являюсь. — Оденься, пожалуйста, — просит он глухим голосом и отводит взгляд в сторону. Его лицо все еще красное. Но я не могу пошевелиться. Я натянут, как тетива лука. Я не могу сделать вдох, потому что грудь мучительно сдавливает, и я не могу заставить себя не смотреть на него. На его покрасневшее, как зарево, лицо, облепившие его мокрые змейки волос, сутулые плечи и длинные крепкие ноги, обтянутые влажной тканью. Изгибы его тела четко очерчены, словно вырезаны из дерева. Я вижу проступающие линии ребер, выступающие уголки тазобедренных костей, плавные мышцы на руках и трогательную лунку между плечами у груди. Его образ в этот момент притягателен для меня в той же мере, что и мучителен, и я покусываю губы, чтобы не дать неосторожному слову сорваться с языка. Видя, что не дождется от меня никаких действий, Фитц неуверенно разворачивается и уходит, почему-то извиняясь. Я не могу думать об этом. Мне впервые жарко. Горячие волны окатывают меня с головы до ног, завихряясь где-то в районе солнечного сплетения, и проходит еще минута, прежде чем они угасают. Только тогда я выдыхаю, осознавая, что не дышал некоторое время, и возвращаю на место одежду тяжелыми, словно налитыми свинцом, руками. Тёмный взгляд Фитца преследует меня в моих мыслях еще долгое время.