Белка и колесо

      — А можно? Андрея дома нет? — шёпотом спросила Маша, глянув в парадную через плечо Гены.       — Нет конечно, он уехал. Заходи, раз пришла, — ответил ей парень, кивнув на кухню. — У тебя, как я понимаю, выходной сегодня?       Маша шагнула в дом и, вытерев ноги о коврик под дверью, начала раздеваться. Её поразило то, как в доме тепло и, казалось, от этого тепла воздух становится плотнее, уютнее, окутывая тебя целиком в махровые объятия. Мать обычно в такие дни пекла пироги, Маша беззаботно играла в тени сада за верандой, закрытой от солнечных лучей виноградными лианами, а отец уходил на работу, прихватив с собой старшего брата, которому там наказывал следить за тем, чтобы мальчишки со двора не приходили в библиотеку воровать книги. Но теперь лианы сгнили, а библиотека стала почтой.       Она аккуратно повесила меховую жилетку на вешалку, а на верх сумочку на цепочке, в угол, как и прошлым вечером, Маша поставила сапоги и направилась на кухню, мельком взглянув на своё отражение в зеркале у входа. Вместо тоненьких коротеньких ресниц — чёрные, как смоль, паучьи лапки, а в кручинных глазах — волнение. Чтобы унять дрожь в руках, она сложила их за спиной. Прошлым вечером дом ей казался теплее и уютнее, но сейчас, когда недавно встало солнце, скрытое плотным одеялом туч, и выключился оранжевый тёплый свет над кухонным столом, она увидела, что на стенах нет причудливых теней, которые придавали кухне отрешённости, да и сами они серые и холодные. Потолок вдруг будто «улетел» куда-то вверх, а окно, которое, казалось, должно открывать великолепный вид на пустующие окраины, виделось огромной дырой, которую от пустоты дома, как внешней, так и внутренней, отгораживало лишь тонкое прозрачное стекло. Единственное, что до сих пор держало Машу, не давая ей разочароваться в доме — это воздух. Густой и плотный, он согревал, будто ты весь день отгулял на морозе, а потом, придя домой, лёг в полную горячей водой ванную. Маша пожалела, что разделась, ведь, даже не смотря на теплоту воздуха, она мёрзла изнутри, ей хотелось уйти из этого дома и не возвращаться никогда, чтобы не ощущать себя не в своей тарелке.       — Не забудь забрать бутылку, — отвлёк её от своего отражения голос Гены. Девушка глянула на кухню и увидела там на столе бутылку, на дне которой что-то еще было налито.       — Выбрось, — ответила она.       Гена ничего не ответил. Маша смотрела, как он подошёл к кухонному столу и из выдвижного ящичка достал пачку сигарет, спрятанную под парой чистых кухонных полотенец. Протягивая пачку в руки Маши, парень спросил:       — Тебе на работу сегодня не нужно?       — Заведующая магазин закрыла почему-то… Спасибо, — она открыла пачку и увидела в ней среди пары последних сигарет свою розовую зажигалку. Убрав пачку в узкий кармашек платья, который не был предусмотрен для использования, она продолжила: — Так вот, закрыла и мне не сказала, а я собралась, пришла пораньше, а двери заперты и табличка в окне «закрыто». Дома одиноко, да и идти долго, вот и решила к тебе заскочить…       Маша села на стул, на котором сидела прошлым вечером; одновременно слушая гостью, Гена достал из шкафчика пару прозрачных чашек, которые, судя по магазинной чистоте, которую девушка заметила, использовались крайне редко. Парень разлил кипяток по чашкам и утопил в каждой по белому чайному пакетику.       — Ты одна живёшь? — спросил он.       — Ну, — она неопределённо покачала головой, не зная, что ответить.       — Ты, наверно, с центра? — недоумевая, спросил Гена.       — Почти… Сахар можно? Спасибо. В доме родителей, но они уже давно… — девушка наклонилась к чашке, сделав вид, что смотрится в своё отражение, — они давно уехали отсюда и даже не звонят.       Маша заметила, как Гена неловко отвёл глаза в сторону, сделав небольшой осторожный глоток чая. Девушка взяла сахарницу и сразу высыпала много сахара в чашку, как водопад сухого искусственного снега в морскую пучину. Она любила сладкий чай больше кофе, которым её угощал брат, прося прощения после громких ссор, больше, чем дворовых кошек, которые дружелюбно тёрлись о ноги, вымаливая ласки и нежности, больше, чем спать спокойно по ночам и согреваться в чьих-то объятиях.       Молчание нарушил Гена:       — Хочешь есть? Может, печенье?       Девушка тут же отрицательно замотала головой.       — Я не голодна.       «В тебе остатки похмелья и половинка яблока. Что-то ещё съешь — всё выйдет назад»       Не успела воцариться тишина, как парень вновь заговорил, глянув в окно:       — Я тут уборку решил затеять.       — Тебе нужна помощь? — оживилась Маша, чуть привстав.       — Неудобно было бы тебя просить…       — Давай я хоть пыль вытру. Мне не сложно помочь, — заметив замешательство Гены, попыталась его успокоила Маша.       — Чай допить нужно, — с кривой усмешкой ответил тот, и было бы непозволительно не улыбнуться ему в ответ.       Нескоро нашлась тонкая, светло-серая влажная тряпочка, которой, по-видимому, часто вытирали пыль. Она завалилась куда-то за шкафчик у раковины, поэтому пришлось приложить немало усилий, чтобы своей тоненькой веточкой-ручкой дотянуться до тряпки. Маша без указаний Гены начала свой небольшой вклад в общую уборку с подоконника, решив двигаться против часовой стрелки по комнате, протирая всё, что могло бы запылиться. Сначала пустой цветочный горшок, потом столы, спинки стульев, ручки шкафчиков, кран, сахарница и солонка, полки со свечками и различными глиняными фигурками — всё, что попадалось под руку, мгновенно оказывалось чистым. Машу, конечно, смутило то, что в доме не было ни соринки, ни пылинки, нигде не было ни единого жирного следа. Глядя на Гену, Маша бы и не сказала, что он так повёрнут на порядке; уже вскоре после начала уборки, Маша даже потеряла былой запал, ведь всё было идеально чистым.       Парень молчал, иногда набирал в лёгкие воздуха, чтобы что-то спросить, порой поворачивался или бросал невидящие взгляды, будто хотел заговорить, но то не решался, то его, как рыбу в сети, в забвение затаскивала работа. Его попытки совсем не привлекали внимания, но краем глаза Маша всё же следила, что делает Гена. Сначала он дочиста вымыл чашки, вытер их, поставил в шкафчик на стене, после этого протёр раковину от капель воды и, уже выбрасывая бумажное полотенце в урну, спросил Машу:       — А ты здесь долго живёшь?       «Тебе так сложно рядом с кем-то молчать?»       Решив как-то подбодрить парня, Маша попыталась показать своё весьма хорошее расположение духа, которое, конечно же, не являлось таковым, что, как оказалось, тяжело скрывать.       — С самого детства… Знаешь, что самое странное? Что за всё это время я видела солнце только два раза. И то, только когда совсем мелкая была.       — Вся жизнь еще впереди, — невесело поддержал Гена.       — В этом сраном городе жизни нет, о чём ты вообще…       — И ты ещё не уехала отсюда?       — Куда я уеду? — вздохнула Маша, отвернувшись от окна. — У меня ни образования, ни семьи, ни денег… Брат мой, вон, попытался уехать. Говорил мне: «город большой, большие возможности, новые люди». И всё равно вернулся, только уже не человеком, а куском дерьма. А теперь выселить меня из дома хочет, ибо я, видите ли, не его полёта птица и должна жить на окраине.       — Как видишь, на окраине не так уж и плохо…       — Ты не понимаешь, — отмахнулась Маша и опустила глаза в пол, ощущая, как трепыхается её сердце. Казалось, скоро всё измениться. Кололо в сердце, дрожали ноги. Должно было произойти что-то невероятно кошмарное, то, в чём она нередко пачкает руки. То, что изменит всех, как бомба, взорвавшаяся в метро. — Извини. А ты почему еще не уехал?       Гена пожал плечами.       — А куда?       — В город У например?       Усмехнувшись, он взглянул на Машу.       — Там людей очень мало, я не хочу ни с кем знакомится. Туда, кстати, Андрей поехал сегодня в командировку.       — Сам ты здесь долго живёшь?       — Около трёх лет, или как-то так… Я не особо помню даже как сюда попал.       — А как же твой брат?       Она заметила, как Гена заволновался, но постаралась не подавать вида.       — Да, я к нему ехал… Он тут… давно уже живёт, всё знает.       Не успел он договорить, как в дверь постучали.       «Я не хотела делать тебе больно»       — Иди открой, — произнесла Маша, ни жива, ни мертва.       Гена быстро бросил прищуренный взгляд на девушку, от чего ей стало совсем страшно, и направился к двери. Маша понимала, что, когда парень откроет дверь, она будет закрыта в коробке, выбраться из которой, как мышь, она не сможет. Из-за поворота на рельсы выехал огромный поезд, от грохота которого задрожал пол под ногами.       «Грузовой», — пронеслось в голове Маши, и она ухватилась за шанс сбежать или хотя бы спрятаться хоть где-нибудь. На ватных ногах и с оловянной от страха головой она ринулась на лестницу, несказанно обрадовавшись, что за счёт грохота огромного грузового поезда совсем-совсем рядом с домой, скрип лестницы под её ногами не слышен ни на йоту. Вверху виднелась комната, огромная полупустая комната. Оказавшись наверху, Маша смогла её рассмотреть. Она была на порядок светлее и теплее, чем кухня, из крупных окон лился серебристый свет, который едва проталкивался в небольшое окошко на первом этаже. Пол в центре комнат был устлан небольшим, но чрезвычайно мягчайшим белым ковром, на полках по стенам стояли многочисленные книги и различные деревянные шкатулки, стаканчик с письменными принадлежностями, рамки с фотографиями солнечных пейзажей, какие-то связки ключей… Кроме этого в комнате была единственная дверь, через мутное стекло которой Маша увидела размытые очертания чего-то белого.       «Взрослые непохожие братья не спят вместе»       На первом этаже воцарилась тишина, во всём мире гремел лишь грузовой поезд.